Дмитрий Мизгулин. Творчество - Вступительная статья М. Рябий. «Поэт должен быть... мифом»

Как-то при встрече с читателями, расспрашивавшими Дмитрия Александровича Мизгулина о его жизни, он обронил: «Писатель должен быть для читателя мифом», имея в виду дистанцию между лирическим героем и личностью поэта, не желающего распространяться о себе.
Большинство серьезных исследователей, изучая чье-либо творчество, редко обращаются к биографии поэта, предпочитая работать только с текстами. И это правильно, биографический метод ограничен. Правда, оглядываясь на классическую поэзию, невольно вспоминаешь, что в биографиях В.А. Жуковского и К.Н. Батюшкова, А.С. Пушкина и Е.А. Баратынского, да и А.С. Хомякова и Ф.И. Тютчева, и других русских поэтов всегда было что-то такое, что объясняло характер их поэзии, основные ее мотивы. И когда читатели обращаются к поэзии своих
современников, зная о некоторых сторонах их биографии, то они невольно проводят параллель между поэтом и тем образом, который смотрит на них со страниц его книги. Обычно все, кто знакомится с Мизгулиным, задается вопросом: как — поэт и банкир? И здесь есть свои резоны. Может ли вообще сегодня поэт быть благополучным и практическим человеком? Сразу вспоминается список несчастных художников слова, многие из которых имели либо какие-то увечья, либо были изгнанниками, либо умерли в страшной нищете от какой-нибудь злосчастной болезни. На ум сразу приходят примеры: великий Гомер был слепым, Тиртей — хромым, Архилоха убили на войне, Ивика зарезали разбойники, Виньон умер на виселице, Рембо скончался в алжирском госпитале от гангрены. Этот список можно продолжать и продолжать...

О русских поэтах разговор вообще особый. Недаром В.К. Кюхельбекер писал:
Горька судьба поэтов всех времен;
Тяжеле всех судьба казнит Россию.

Почти как в русской народной сказке: дар не дается просто так, его надо заслужить, ради него надо чем-то жертвовать...
Причем это представление настолько глубоко въелось в наше всенародное сознание, что трудно от него отделаться. Поэтому вполне закономерно, что почти каждый, кто знакомится с поэзией Мизгулина, а затем с ним самим, пребывает в некотором недоумении. Это недоумение можно даже расслышать в тех вопросах, какие задают ему. И неудивительно, что один из первых критиков его поэзии признался: «Читая стихи Дмитрия Мизгулина, я представлял себе немолодого (лет за пятьдесят) человека, с нелегкой судьбой, живущего трудно. Туго с деньгами, тяжелая работа, на шее дети, а может быть, и внуки. Всех надо поставить на ноги, всем помочь... Каково же было мое удивление, когда на пороге моей квартиры показался довольно молодой, крепко сбитый, уверенный в себе человек, представившийся просто и доверительно: Дима. Мы пили пиво, ели красных распаренных раков и говорили о жизни вокруг, о поэзии, о политике, о России. Оказалось, что Дмитрий Мизгулин не только поэт. Он — преуспевающий бизнесмен и банкир, и жизнь свою строит сам — энергично, уверенно, и дело ладится, и деньги есть, и творческая работа, и семья. Мы беседовали, а я все удивлялся контрастности образа, складывающегося из стихов, и реального человека».
Да, сам автор не прост, он весьма начитан и тоже кивает на классические примеры: был, мол, такой поэт, ныне забытый, но в свое время очень знаменитый — Владимир Григорьевич Бенедиктов. Он тоже был успешным банкиром. Затем вспоминает еще один общеизвестный факт, который уже связан с личностью Афанасия Афанасьевича Фета. Еще современники изумлялись двойственности поэта: с одной стороны, он — практик, успешный помещик, а с другой — тонкий лирик, автор великолепных стихотворений, под фамилией матери — Фет. Может быть, личность Мизгулина из той же серии?
Интересно... И любой настоящий читатель начнет рыться в биографии поэта: да в чем же дело? Да так, ничего особенного. Появился на свет не в столице, а в провинции. Рос, как все дети тех времен: занимался спортом, затем, когда пришло время, поступил в институт. После его окончания, как и положено, — служба в армии. Ну а дальше уж, как в песне поется: молодым везде у нас дорога...
С 1986 года экономист Мизгулин начал свое восхождение по ступеням карьерной лестницы. В памятный 1991 год тридцатилетний финансист начинает свою службу в банковской сфере. С середины 1990-х он занимает должность руководителя Морского торгово-промышленного банка, а затем — ОАО «Инкасбанк». Живет и работает в Санкт-Петербурге, а в 2001 году переезжает на Север и становится президентом Ханты-Мансийского банка... При нынешнем размахе его банковской деятельности он — заместитель председателя Совета Ассоциации региональных банков России, член Совета Ассоциации российских банков, а также экспертных советов при Государственной думе и Совете Федерации, правительстве ХМАО – Югры, Полномочном представителе президента РФ в УрФО при губернаторе Ханты-Мансийского автономного округа, депутат Думы ХМАО – Югры четвертого созыва.
Дмитрий Александрович успевает всюду: движение по службе не помешало ему защитить кандидатскую диссертацию по специальности... Он — кандидат экономических наук, член-корреспондент Российской академии естественных наук, заслуженный экономист РФ, председатель подкомитета по банковской деятельности ТПП РФ, почетный консул Чешской Республики в ХМАО – Югре, обладатель государственных и общественных наград, лауреат нескольких литературных премий.
На его месте любой другой, обольщенный материальным благополучием, забыл бы про свое детское увлечение — стихи. Зачем?
Вот биография, из которой поэзия не вытекает сама собой. Да и возможно ли за сухими анкетными фактами увидеть главное в человеке?
Даже если бы читатель узнал:
а) что писать Дмитрий начал еще в восьмом классе;
б) что сознательное творчество он относит к более поздним годам;
в) что он был членом клуба молодых литераторов Ленинграда с 1978 года, едва став студентом;
г) что в 26-летнем возрасте он, пройдя большой конкурс, поступил в Литературный институт имени А.М. Горького;
д) что он занимался на семинаре у известного поэта Александра Петровича Межирова...
Ведь все равно эти факты, уже связанные с поэтической биографией, никогда не помогут по-настоящему узнать поэта.
О поэте могут рассказать только его стихи. Ведь стихи, как считает сам автор, это — разговор о душе, ибо
...время мчится, сметая преграды...
Но бессмертной пребудет душа...
Вот о ней-то подумать и надо.
(«Духов день»)

Читатель и тут возразит: ну и что: для любого поэта стихи — область, уж конечно, не материальная! И Фет, и Бенедиктов, что же, не выражали душу в стихах?
Владимир Бенедиктов¹ прославился как поэт-романтик, создатель надуманных образов, вычурных выражений, типа «мох забвения на развалинах любви», «морозный пар бесстрастного

1. Любопытно, что у поэтов (В. Бенедиктова и Д. Мизгулина) достаточно много биографических совпадений. Оба свое детство провели в северных широтах — Бенедиктов родился в Санкт-Петербурге, Мизгулин — в Мурманске. Оба во время учебы увлекались поэзией. После окончания четырехклассной Олонецкой гимназии Бенедиктов перешел в средние классы Петербургского второго кадетского корпуса. Мизгулин, окончив школу, учился в высших учебных заведениях северной столицы, тогда еще именуемой Ленинградом. Каждый из поэтов находился на военной службе: Бенедиктов после окончания кадетского корпуса как первый ученик был произведен в прапорщики, получив назначение в лейб-гвардейский Измайловский полк; Мизгулин, окончив институт, где была военная кафедра, также проходил службу в качестве офицера. В 25 лет и тот и другой строят свою финансовую карьеру. Бенедиктов, начав службу в Министерстве финансов с ничтожной канцелярской должности, про-служив честно много лет, стал директором государственного заемного банка. В той же банковской сфере стал служить и Д. Мизгулин, сделав карьеру более стремительно. Примерно в тридцать лет каждый из поэтов дебютировал в отечественной словесности книжицей стихов. Оба, наконец, отдают дань переводческой деятельности в поэзии. Но на этом все совпадения заканчиваются: творческие манеры у поэтов разные, полагаем, что разными будут и творческие судьбы.

дыханья», «шипучее сердце порока». Это казалось красивым и было модно. Все восхищались.
Афанасий Фет — чистый лирик, создавший причудливый, едва уловимый мир чувств, точнее, их оттенков, растворенных в пейзажах. В стихах, запечатлевших мгновенное состояние души, раскрывался тайный Фет, незнакомый трезвому и расчетливому миру.
Мизгулин на них и похож, и не похож. Похож, потому что, рассказывая о принципах работы над поэтическим текстом, он признавался: «Лично у меня стихотворение рождается от строки. Не бывает так, чтобы я сел писать задуманное ранее стихотворение. Сначала появляется строка, потом я, скажем, любуюсь зеленым листом, слушаю шум дождя, общаюсь с друзьями, и после этого из этой строки рождается стихотворение. Впечатление первично»². Но он не Фет, потому что волнует его не то, как выльется на бумаге его душа, и не только красота, к которой стремился Фет, но другое — возвращение в настоящую Россию,

2. Я никогда не считал себя поэтом…»: Интервью Е. Раевского с поэтом Дмитрием Мизгулиным // Русь. 2001. № 11. С. 1–3.

обретение утраченных ценностей для восстановления единой соборной народной души. Лирического героя Мизгулина волнует прежде всего, что будет с Россией:
Ни судить, ни спорить не берусь
И давно уже не жду ответа.
Где твой Бог, моя родная Русь?
Где твой Бог, родимая планета?

И летит всемирный наш экспресс.
И гремит железная дорога.
И уносит дальше нас прогресс
От Природы,
от Любви,
от Бога.
(«Вновь вернулись
в первобытный век...»)

Личность Дмитрия Мизгулина многогранна, но он прежде всего — поэт-государственник, поэт, который, заботясь о спасении собственной души, печется о спасении всей России. Недаром себе в учителя Дмитрий Мизгулин выбрал Федора Ивановича Тютчева, в поэзии которого чувственное, духовное и рациональное соединились в парадоксальных образах, а также замечательного поэта и философа Алексея Степановича Хомякова, одного из отцов славянофильства. Оба писателя были и глубокими мыслителями, и радетелями за Отечество. Безусловно, что учителя во многом определили творческий путь Мизгулина.
В книге «В зеркале минувшего»³ — литературных заметках — он рассуждает о творчестве русских и зарубежных писателей и философов, в числе которых Ф.И. Тютчев, А.С. Хомяков, Н.С. Лесков и Н.А. Бердяев.
По его мнению, русских писателей волновала судьба всего православного мира, что прямо выражено в стихотворении А.С. Пушкина «Клеветникам России»: «Славянские ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет?» Именно с постановки этого вопроса, по его мнению, рождаются русская гражданская тематика и глубинная философия. И когда Дмитрия Мизгулина спросили, почему он в стихах философ и патриот и почему основной темой его поэзии является Россия, он, не задумываясь, ответил: «Уверен, что все в этой жизни от Бога, ибо сказано: "Без меня не можете творить

3. Мизгулин Д.А. В зеркале минувшего: Литературные заметки. СПб., 1997. С. 72.

ничесоже", то есть ничего без воли Господа не создается»⁴. В одной из своих научно-публицистических работ Мизгулин делает попытку осмыслить власть как таковую в нашем Отечестве. Ссылаясь на авторитет поэта-славянофила Хомякова, он обращается к политической лирике Тютчева, утверждавшего: «Настоящая власть — божественна». Но это, в понимании Тютчева, — следование традиционным духовно-нравственным началам, историческим традициям. Тютчеву представлялось, что именно монархия в России имела этот стержень в противовес Западной Европе, основы которой заложил Рим, желавший «устроить царство Христово как царство мира сего».
Основа России — православие, поэтому, по Тютчеву, суть правления даже не в его внешней форме (монархия, деспотия или республика), а в этическом стержне или в духовной опоре существующей власти. Это понимание особенно

4. «Я никогда не считал себя поэтом…»: Интервью Е. Раевского с поэтом Дмитрием Мизгулиным // Русь. 2001. № 11. С. 1–3.

ярко выражено Тютчевым в стихотворении «Наполеон» (до начала 1850 г.).
Казалось, сама природа щедро одарила «самовластного гения» и «сына революции», но ему служат демоны, и потому крах его неизбежен, ибо:
Но освящающая сила,
Непостижимая уму,
Души его не озарила
И не приблизилась к нему...
Он был земной, не Божий пламень,
Он гордо плыл, презритель волн, —
Но о подводной веры камень
В щепы разбился утлый челн.

Без «освящающей силы веры» любая светская власть разлетится в прах, даже если она будет простираться чуть ли не на весь мир... Но иначе думали декабристы, обратившие внимание на республиканскую форму правления. И Тютчев с ними спорит: «Вас развратило самовластье…» — это мнение также оказывается близко Мизгулину. В статье «Политическая лирика Ф. Тютчева» он пишет: «Самовластие, развратившее декабристов, — это идея Запада, та самая революционная идея, ...которая "развратила" дух отдельных представителей дворянства России, толкнула их на путь не столько выступления против самодержавия, сколько за немедленное сближение России и Запада в пресловутом "общеевропейском доме", что, несомненно, вызвало бы духовное перерождение России в плане ненавистной Тютчеву идеи "обожествления человеком человека".
Это самовластие и есть та самая грядущая деспотия — деспотия личности, а вовсе не пресловутая царская власть»⁵ .
По мнению нашего современника поэта Мизгулина, деспотия личности всегда начинается там, где обнаруживается отход от традиционных принципов власти, известных на Руси своими духовными началами. Со времен Петра I, обрившего боярам бороды и надевшего иноземные платья на дворян, почти на четверть тысячелетия отменившего у нас патриаршество, Святая Русь отошла в небытие. Даже провозглашенная при Николае I официальная доктрина «Самодержавие — Православие — Народность» не помогла России

5. Мизгулин Д.А. Избранные сочинения. М.: Худож. лит., 2006. С. 322–323.

остановить разрушение отечественного самобытного мировоззрения и оградить его от натиска «передовых» и «прогрессивных» идей Запада. Французская материалистическая философия, развязавшая руки буржуазии в конце XVIII века, не только породила революцию и гражданские войны в Западной Европе, но и способствовала наполеоновской экспансии. Увлечение социально-утопическими европейскими идеями привело декабристов на Сенатскую площадь. Декабрьское событие 1825 года в свою очередь повлияло на формирование нового поколения борцов с царизмом. Зазвонил «Колокол» А.И. Герцена, да так, что к концу XIX столетия в нашей стране возобладали марксистские идеи. А в итоге: в начале XX века произошла революция, а в конце его — кризис в развитии отечественной мысли и морали, осознание катастрофы миллионами россиян. Конечно, к этим выводам Мизгулин придет в зрелости, ранняя его лирика питалась иными идеями, однако связь с традицией — основа его творчества, поэтому в его ранних стихотворениях слышны не только идеологические клише 1970-х годов, но и узнаются голоса поэтов Серебряного века.
Первая маленькая книжка стихов Дмитрия Мизгулина — «Петербургская вьюга» (1992) — начинается замечательными строчками, которые, пожалуй, можно сделать эпиграфом ко всему литературному творчеству Дмитрия Мизгулина:
Нашей памяти долгий свет —
Как единственное наследство,
Как от поступи прошлых лет
Никуда от него не деться...
(«Нашей памяти долгий свет...»)
Но о какой памяти здесь идет речь — какая память может быть у молодого поэта? Вероятно, это прапамять, которая также называется генетической, а значит, и провидческой. Поэт конца века, подобно поэтам, живущим в его начале, предчувствует новые
...неслыханные перемены,
Невиданные мятежи...

В самом первом стихотворении Мизгулина 1978 года возникает образ Ленинграда, отдаленно напоминающего блоковский Петербург:
Вода в Неве — чернее сажи,
А небо синее — без звезд,
Неона свет — бледнее слез,
Пролитых кем-то над пропажей.
(«Вода в Неве — чернее сажи...»)

Здесь присутствует тот же контраст черного и белого, как и в поэме «Двенадцать»: белый «искрящийся ледок» и темное небо, черная ограда; здесь слышно завывание ветра. Однако тональность петербургских стихов у Мизгулина своя — в ней мятежность («хлопья снега и хлопья пепла») часто сменяется легкой грустью:
Потянуло холодком
Из пустого сада,

Под искрящимся ледком
Черная ограда.

Вижу — журавли летят,
Слышу крик печальный.
И застыл осенний сад,
Как дворец хрустальный.
(«Потянуло холодком...»)

Мотив безысходности, намеченный в ранних стихах, сходит на «нет». Молодость берет свое. Правда, лирический герой из стихотворения 1979 года, не вошедшего в первый сборник, не совсем уверен в своем выборе. Он не знает, стоит ли бежать неведомо куда, но все-таки садится в поезд: состав по рельсам мчит на юг. А юг — это всегда хорошо, особенно тогда, когда отправляешься туда из сурового Севера:
Сосед мой улыбается,
Под этот развеселый стук
Домой он возвращается.
(«Стучит колесами вагон...»)

Кто-то возвращается, а кто-то только начал свой путь. Каким он видится восемнадцатилетнему поэту Дмитрию Мизгулину? Важно, что молодой человек впервые задумывается о своем пути:
И я подумал,
Разве стоит
Семь дней
Трястись
В пустом вагоне,
Бежать неведомо куда,
Чтоб здесь опять
Увидеть осень,
Как дождь асфальт
Усердно моет,
Как листья, будто бы за ветви,
Цепляются за провода.
(«На первый путь...»)

До первой поэтической книжицы оставалось еще двенадцать лет, но уже тогда лирический герой Дмитрия Мизгулина твердо решил для себя: поэзия — не забава, а тернистый путь и подвижнический труд.
И споры продолжаются,
И мнения не сходятся —
Поэтами рождаются?
А может быть, становятся?

Не все мечты сбываются...
Не все дороги сходятся...
Поэтами рождаются,
Но не всегда становятся.
(«И споры продолжаются...»)

Чем интересны для творческой биографии стихотворения конца 1970-х — начала 1980-х годов, практически не вошедшие в поэтические сборники? Они дают представление о росте художественного мастерства Дмитрия Мизгулина: в его поэзии постепенно усиливается внимание к детали, позволяющей создать образ тонко чувствующего человека, лирический герой мужает и становится увереннее в себе. При этом он еще остается наивным; его волнуют юношеские проблемы: взаимоотношения с друзьями («Три друга было у меня...»), первые влюбленности и первые несправедливости:
Ни по чьей вине
Сам в себе пропал.
Ты писала мне —
Писем не читал.
(«Ни по чьей вине...»)
Или:
О Боже мой!
Что мог бы написать покойный,
Когда бы знал, кто он такой?!
(«Опять кого-то воскрешают...»)

Лирический герой стихотворений 1980-х годов — это человек с искренним и горячим стремлением к подвигу, свято верящий в юношеские идеалы: любовь и дружбу.
Однако в стихотворениях 1983–1984-х годов намечается едва заметный тематический сдвиг: появляется историческая тема («Суворов», «В соборе Святого Витта», «Памятник Петру»), а также размышления о призвании поэта («Не витийствуй, не пророчь...»). Можно сказать, что эта тема отныне связана с темой естественных устремлений личности («Камни»).
В стихах появляются гражданственные и философские мотивы, иногда они выражены в сентенциях, иногда скрываются за бытовыми реалиями. Поэт умеет увидеть в бытовом, частном — общее. Вот, кажется, о чем может рассказать нам обыкновенная хозяйственная сетка, о которой нынешнее поколение молодых людей и не подозревает, привыкнув пользоваться разноцветными пакетами с рекламной символикой? Те, кто постарше, помнят, как отцы-ветераны и матери брали эти сетки с собой, когда шли на работу: вдруг повезет — в магазинах «выбросят» продуктовый дефицит... Народ жил тогда — в 1950-е, 1960-е и даже 1970-е прошлого века — в основном бедно, потому и довольствовался малым. Отсюда и простота нашего быта — больших радостей неоткуда было взять: счастливы были куском хлеба в доме, грамотой на работе. Зато Родину свою любили и помнили о тех, кто ее защищал. Уже где-то к середине 80-х⁶ на смену сеткам стали приходить пакеты, у нас их производство тогда еще не было налажено, счастливчики, ими обладавшие, гордились «фирмой». Вот и повстречал в те времена выпускник Ленинградского финансово-экономического вуза ветерана, инвалида Великой Отечественной войны. В руках — хозяйственная сетка, но только поэт увидел в этом незначительном факте суть тогдашних перемен:

6. В 1984 году было написано стихотворение «Баллада о хозяйственной сетке» (Мизгулин Д.А. Избранные сочинения. М., 2006. С. 54–55).

Примета минувшего быта!
Мы стали тебя забывать.
Все было легко и открыто,
И нечего было скрывать...

Теперь уж не переиначим
Минувших сокрывшихся дней,
Где жили не то чтоб иначе,
Но все-таки как-то дружней...

Опять твоя сумка забита
До самых высоких краев,
Пейзажем заморским сокрыто
Бездонное чрево ее...

(«Баллада о хозяйственной сетке»)

К кому обращается лирический герой в финале стихотворения? К себе, к нам, к нынешней молодежи? По большому счету, даже не в этом дело. Страшнее другое: мы стали благополучнее и скрытнее, рациональнее, деловитее, но былого радушия и в помине не осталось, ведь сытый голодного не разумеет. А главное, не стало в нашей жизни хозяйственных сеток, вытеснили их сумки со всевозможными яркими надписями и бесстыдными красотками...
Есть у Дмитрия Мизгулина, поэта, начинавшего в 80-е, парадоксальность мысли, граничащая с юношеским максимализмом, запросто разрешающая выстраданные веками дилеммы («Если б Иуда не сторговался...», «Дай Бог тебе сильных врагов...»).
Этот период его поэтического творчества примечателен еще и тяготением к балладности — в чести у него оказался жанр баллады, передающий нравственно-психологические коллизии: «Баллада о буксире» (1982), рассказывающая о неразделенной любви; «Баллада о старой пластинке» (1984), повествующая о ветреной моде; «Баллада о хозяйственной сетке» (1984) — история не столько об уходящем быте, сколько об уходящем поколении; «Баллада о скрипке» (1985) — рассказ об истинных ценностях; «Баллада о старой лестнице» (1985) — история о восхождении души. Попутно должно заметить, что и некоторые другие стихотворения этого периода, не имеющие жанровой пометы «баллада», в какой-то мере сохраняют ее черты («В больнице», «Индийское кино» и др.).
Некоторые названия поэтических произведений 1984 года говорят сами за себя — «Памятник Петру», «Мойка, 12», «Исаакиевский собор», «Дом, где жил Тютчев» — здесь сама история воззрилась испытующе на нас, а мы, читатели, что же мы сумеем представить ей в ответ, кроме наших мелочных оправданий?
Перед литературой, в отличие от религии, не стоит задачи искоренения греха, но литература тоже говорит о греховности, пытаясь понять природу человека, заглянув к нему в душу.
Лирический герой Дмитрия Мизгулина — рефлектирующая личность, страдающая от собственного несовершенства и оттого, что мир, погрязший в пороках, мучается и не знает выхода из этого состояния. Хотя выход рядом, он давно известен миру: это — раскаяние. Религия для мизгулинского героя непустой звук, хотя бы уже потому, что он пытается познать себя через веру. Герой задает себе вопрос: почему многие из нас еще не обрели свою церковь? Из-за боязни того, что для нее нетерпим всякий грех и она ждет постоянного искупления от нас? В искусстве меньше нетерпимости, но именно это приносит страдание и некоторое раздвоение сознания героя. Душа его как снег и пепел. Снег — это то, что уже преодолено жизнью и им самим. Это позабытый погост, хладный и по-зимнему убеленный. С другой стороны — всепожирающий пламень, пламень, превращающий мир в пепел, то есть в то, что называется теперешней жизнью — с толпами цивилизованных дикарей, с их разнузданными воплями, властью Интернета, печати и телевидения. Кого они теперь осудят под звуки завывающих вьюг, их шабаша и обрекут на крест под крики очередному Пилату: «Распни Его, распни Его!»
Думается, что первая часть книги 1992 года «Петербургская вьюга» по-иному и не могла быть названа, кроме как «Снег и пепел»... Если Бога нет, то всё в мире — прах, пепел. Если нет абсолютного, которое придает значение и ценность нашему существованию, то в этом случае у существования смысла нет.
Но есть снег, который обеляет, освящает — «серебро Господа моего»... Однако, чтобы пройти крестный путь свой к этому серебряному снегу, необходимо поверить в Китеж-град («Китеж-град»), искоренить сегодняшнее запойное существование, выпрыгнуть на полном ходу из вагона и попытаться потушить пожар в лесу («Пожар в лесу»). Надо много сделать такого, чтобы в первую очередь преодолеть себя. У нас есть такая возможность, остались святыни, на которые можно морально опереться — об этом много говорится в первой части сборника. Утрата нашего духовного наследия была бы утратой не только для нас, но для всего мира.
Все это и пытается объяснить поэт своим читателям, ожидающим таких произведений, к которым бы они были творчески сопричастны. Ведь откуда возьмется душеполезное чтение, если большинство книг, сверкающих крикливыми одежками, что пользуются спросом на рынке, не то что духовности — доброго чувства не вызовут.
Следующий сборник Мизгулина «Зимняя дорога» (1995) включает несколько разделов. Среди них раздел, состоящий из стихотворений 1982–1989 годов, которые входили в задуманный, но не вышедший в свет сборник «География души» (книга с одноименным названием, но уже с другими стихотворениями выйдет позже, в 2005 году).
Начинается этот раздел стихотворением 1988-го «Кадры кинохроники». В нем отражены чувства поэта после просмотра военной хроники «немецкого парада» в Москве: «Пленных немцев ведут по столице...» Ощущение гордости за отцов-победителей передается через добрую улыбку автора, но тревога за детей этих отцов все же остается в душе лирического героя. Врагам, теперь уже неопасным, но по-прежнему глядящим исподлобья (и затравленно одновременно!), противопоставлен по-христиански чистый взгляд младенца на руках российской Мадонны: «Мальчик смотрит светло и серьезно...»⁷ Его взгляд как бы пронизывает грядущие времена, и ребенок видит то, что неведомо никому.
С этим стихотворением перекликается другое этой же поры — «Нелегко быть с эпохой на "ты"...» (1986):
В небесах над моей головой
Облака проплывают, беспечны,

7. Мизгулин Д.А. Зимняя дорога. СПб., 1995. С. 103.

Зарастают траншеи травой,
Но, как шрамы, останутся вечны,

Но, как старые раны, болит
Наша память, и если вглядеться, —
Лист осиновый кровью облит,
И куда нам от этого деться...

В стихотворении «Перед рассветом» он снова обращается к военному времени через современность, пытаясь сказать о том, что волнует послевоенное поколение, о чем думает оно, как оценивает жизнь. Вторая часть его — молитвенное размышление о земной доле, и в каждой строчке его — боль за «все, что раньше не уберегли». Теперь уже чаще можно встретить в поэзии Мизгулина мотивы одиночества и даже порою безысходности. Они проявляются в стихотворениях: «Последняя версия о побеге Наполеона с острова Св. Елены», «Крадучись, вползает в дом беда...», «Хотелось любви и тепла...», «Письмо», «Саксофон».
Не потому ли поэзия Мизгулина близка настоящему читателю, что она взывает к сокровенному в человеке: к его совести, к его душе, исторической памяти, наконец. Все эти вещи взаимосвязаны: обращаясь к одному, мы неизбежно открываем в себе и в мире другое. Многое наш народ утратил существенного и уникального, утратил потому, что поддался разным соблазнам, слушал слишком умные речи наших врагов. Осталась только дырка от бублика — наши забытые идеалы. Вот к ним и обращается Мизгулин в одном из своих ранних стихотворений «Суворов», в котором на многие годы обозначился круг проблем, волнующих автора.
Суворов Мизгулина не соответствует традиционному образу полководца, народного заступника, так же как не соответствует ему образ врага. Нет, его Суворов не столько воин, сколько «лишний человек», а его враги — не иноземцы, а свои — толпа чванливых бездарностей:
Пока течет спокойно время,
Живет в угаре кутежей
Бездарное, тупое племя
Корыстолюбцев и ханжей.
И мнится им, что в этой жизни
Они познали все сполна.
Но им Россия — не Отчизна,
Для них не Родина она...
Герой стихотворения — государственник, который противопоставляется «бездарному тупому племени».
Ему ль, солдатскому герою,
В тщеславной суете сновать?
В мундире прусского покроя
Душе российской не бывать!

Но кто же виноват в том, что нам постоянно подсовывают заведомо тесные, неудобные мундиры? Возможно, дело не в мундирах, а в нас самих? Может быть, прав Чаадаев, утверждая, что «мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок... Так как мы воспринимаем всегда лишь готовые идеи, то в нашем мозгу не образуются те неизгладимые борозды, которые последовательное развитие проводят в умах и которые составляют их силу...»⁸
Далее в том же первом «философическом» письме он продолжает: «Мы растем, но не созреваем; движемся вперед, но по кривой линии, то есть по такой, которая не ведет к цели. Мы подобны тем детям, которых не приучили мыслить самостоятельно; в период зрелости у них

8. Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М., 1989. С. 44.

не оказывается ничего своего...»⁹ По Чаадаеву, «мы не обладаем <...> ни одним из достоинств, отличающих народы зрелые и высококультурные», и нам в лице Петра Яковлевича справедливо выносится приговор: «Весь мир перестраивался заново, а у нас ничего не созидалось; мы по-прежнему прозябали, забившись в свои лачуги, сложенные из бревен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода совершались помимо нас. Хотя мы и назывались христианами, плод христианства для нас не созревал»¹⁰.
Кому же тогда адресовать упрек поэта: не нам ли самим или «им», кому Россия «не Отчизна», для кого «не Родина она»?
Но у нас нет другой Родины, другого Отечества — мы здесь родились, живем и умрем, как наши родители, деды и прадеды.
Тогда — «им»? Чаадаеву? Тому, кто «Россию поднял на дыбы»? Очередным реформаторам? Спорь — не спорь, но, по мысли поэта, Россия,

9. Там же.
10. Там же С. 49.

несмотря на обилие дураков и реформаторов, останется верной своему жребию, а ее сыновья — своему долгу:
А в нашем мире беспокойном
Опять война, опять пальба,
И будет выбирать достойных
Не император, а судьба.

И станет жалок и бессилен
Дурак в чванливости своей,
И позовет тогда Россия
Своих опальных сыновей!

И побледнеют в страхе лица,
И дрогнет в зеркалах заря,
И понесутся от столицы
Во весь опор фельдъегеря...

Здесь автор высказывает нам, истосковавшимся по истине читателям, здравое суждение, ставшее уже для многих поколений русских людей парадоксальным:
Когда-нибудь да пригодится
России умный человек!

Неужели снимется с нас проклятие, суть которого в том, что нет пророка в своем Отечестве? Неужели российские птицы-тройки отыщут наконец-то верную дорогу, и мы избавимся от «бесформенной» идеологии и абстрактной универсальности?
Герой Шекспира как-то обмолвился о любимом Отечестве: «Подгнило что-то в королевстве Датском…», здесь, конечно же, имелась в виду шекспировская Англия, тяжело страдавшая от внутренних противоречий между верхами и низами. И, правда, примерно через четыре десятка лет все проблемы туманного Альбиона разрешились примитивным гражданским мордобоем, положившим начало западноевропейской моде казнить своих некогда обожаемых монархов. На смену королю пришел диктатор Кромвель, а с ним пуритане, со своим, выгодным только им, идеологическим толкованием христианства, однако они тоже надолго власть не сохранили. Они реализовали свои «человеколюбивые» проекты совместно с другими пришлыми европейцами в Северной Америке, «очистив» от коренных жителей материк для новой цивилизации. Чем дело кончилось — мы знаем из истории Соединенных Штатов Америки: на прахе убиенных дикарей возникла Декларация прав человека, демократически соединив рабов с господами... И теперь новые поколения «новопомазанных» пуритан — оплот «воюющей нравственности» по собственному образу и подобию во всех уголках земного шара. Впрочем, об этом с каждым столетием вспоминают все меньше и меньше, нежели о сакраментальном гамлетовском — «Быть или не быть?» Получается, прав Петр Яковлевич Чаадаев, бросив вызов самодержавию, православию и народности заявлением о том, что Россия являет всему миру пример того, как не следует поступать в истории развития человечества? Сколько воды утекло с той поры, да и сам басманный еретик покаялся в написанном, когда его сверху спросили: «Ты хоть понимаешь, что сказал?» — а вот поди ж ты, помнят иностранцы слова официально объявленного сумасшедшим философа-католика и до сих пор мнят его непризнанным пророком.
Если согласиться с осуждающими нас, потусторонними (в том смысле, что не с нашей стороны) суждениями, то мы — народ мессия, но только со знаком минус. И нам остается только одно: сгореть от стыда и пуститься во все тяжкие примазавшись к гражданам мира:
Что с этим чувством примиряясь,
Утратим зрение и слух.
И, растворяясь, истончаясь,
Исчезнет вовсе русский дух...

И мы рассеемся по свету,
Забыв о правде и Христе.
Была когда-то Русь — и нету,
И не воскреснуть на кресте.

И долго нам кружиться, нищим,
Меняя веры и места,
Как воронью над пепелищем
От пустозерского костра.
(«На выставке русского портрета»)

Слава Богу, что в такой прогноз до конца не верит и сам поэт. Он надеется на другое: вот-вот к народу вернется память о тех славных временах нашего Отечества, когда «царский лик и лик крестьянский светился как бы изнутри».
В книге стихов «Скорбный слух» (2002) один из центральных образов — образ ноябрьской реки — природной силы, готовящейся застыть под спудом... В ней свои «приливы» и «отливы», о которых хорошо сказал критик: «Уже не пристальное вглядывание в современность, а вслушивание в набегающие волны будущего занимает и волнует поэта»¹¹. Под «отливами» следует понимать все то, что отнимает наши силы за то, что «мы Бога в Русском Слове потеряли». И вот почему:
Не слушая друг друга, все кричат,
О правоте мечтая повсеместно...

И всё — кутерьма и морока...

Все на свете — смешно и тленно...

И снова — мелочные склоки...

Было Отечество. Было — и нету.

Содрогнется полуночный мир...

Когда не сможет Слово
Тебе ничем помочь...

О духовном «отливе», вместе с которым утрачивается и часть души, поэт говорит как о небывалой катастрофе:
Умело замешана кем-то и споро, и круто,
Мятежно над Русью вздымается грозная смута.
Опять зашептались о Боге, о черте, о воле,
Опять не засеяно вовремя долгое поле.
Но брошено семя обиды, вины и позора,
И души наполнит мятежное пламя раздора.
Ни златом уже не сплотить, ни кнутом,
ни любовью,

11. Мизгулин Д.А. Избранные сочинения. М., 2006. С. 11.

Готовьтесь умыться слезами, и потом,
и кровью.
И вот захлебнулись от горя, тоски и от скуки,
И нищие грозно вздымают костлявые руки.
И звон колокольный.
И крик журавлиной тревоги.
И тесно крестам над погостами возле дороги,
И времени нет, чтоб к кресту
приложиться губами.
И ворон кружит над мерцающими куполами.
Рассветы багряны. И дымно-кровавы закаты.
Опять замышляют поход
на Москву супостаты.
Кровавый туман
над притихшей
Россией клубится,
И Гришка Отрепьев уже ничего не боится.

(«Смута»)

Но поэт сосредоточен не на одних отливах, он надеется на лучшее, на здоровые силы, которые дремлют в народе, на память, которая пусть — свет от угасшей звезды, но все-таки «долгий свет». И никуда от всего этого, что «аршином общим не измеришь», не денешься, как от своей тени или походки. Эта надежда звучит уже в названии второй части его первого сборника «Петербургская вьюга» («Мерцающие купола»).
Этими думами и живет творчество Дмитрия Мизгулина да еще молитвами тех, кто увидел в его лирике не просто слова, а «Божий материал». По этому поводу Виктор Петров, член Союза писателей России, пишет в предисловии к очередной книге Дмитрия Мизгулина «География души» (2005): «Как стяжатель русской речи он в поэзии видит лекарство против... раковой опухоли безнравственности. Ему мучительно наблюдать, как осыпается отстроенное предками здание. Или, лучше сказать, собор русского языка, а вместе с ним и душа человека».
В стихотворении 2003 года «Давно не пахнет русским духом» звучит вера в будущее России: не все у нас потеряно, у народа до конца не растрачены нравственные силы:
Давно не пахнет русским духом —
Проветрено насквозь.
Но будь уверен — где-то ухнет
Могучее «авось».

(«Давно не пахнет русским духом...»)

Другой критик в предисловии к книге Дмитрия Мизгулина «О чем тревожилась душа» (2004) — протоиерей Виктор Грозовский пишет: «Автор книги не замыкает свою поэтическую душу в рамки своего собственного воображения и таланта, но и насыщает ее теми благодатными дарами, которые ниспосылает Господь православным христианам в церковных таинствах. Он также совершает паломнические поездки по святым местам, и маршруты их самые разные: это и Святой град Иерусалим, и вечный город Рим, и многочисленные монастыри нашей необъятной Родины, ныне восстающие, как птица Феникс, из пепла, и, наконец, святая гора Афон в Греции. Предлагаемый читателю очерк "Под покровом Игуменьи горы афонской" знакомит нас с православной Грецией и, в частности, с Небом на земле — Афоном. Зоркий глаз очеркиста Димитрия Мизгулина фокусирует наше внимание на религиозно-историческом аспекте описания паломничества»¹².
Отношение к православной вере, как мы видим, у поэта и публициста Дмитрия Мизгулина трепетное... А, собственно, почему оно должно быть другим, если он ощущает себя в полной мере русским человеком, связанным со своим Отечеством, его традициями и обычаями, всем те

12. Мизгулин Д.А. О чем тревожилась душа. СПб, 2003. С. 6.

лучшим, что мы еще успели сохранить из былой патриархальности благодаря нашим духовным подвижникам.
Не потому ли одно из любимых времен года у поэта — зима. Зима, освященная великим таинством Рождества. О нем — стихи 1989 года:
В ночь перед Рождеством
Звезды, тускнея, тают,
И фонари мерцают
В ночь перед Рождеством.
(«В ночь перед Рождеством...»)

И написанные через пятнадцать лет другие строчки о Рождестве полны восхищения перед рождественским чудом:
И рассеется вьюга вселенская,
И застынет, притихнув, природа,
И зажжется звезда Вифлеемская,
Озарив полумрак небосвода.
(«Рождество»)

Именно в это время затихает бесовская сила, и у нас появляется надежда: этот новый год будет лучше прежнего, жаль только, что жизнь коротка, как выпитая рюмка коньяка в новогодний вечер («Новый год на даче». 2004).
Зимняя бодрость лирического героя не просто преодоление метельных мотивов русской поэзии (можно вспомнить «Бесов» Пушкина, «Двенадцать» Блока), олицетворяющих шабаш нечистой силы. Зимний пейзаж в стихах последних лет не враждебен человеку. Об этом свидетельствуют стихотворения «Мы стали с тобой далеки...»; «Смирил Господь. Болею...»; «Вагончики. Сарайчики. Балки...»
Лирический герой Мизгулина меняется, избавляясь от паники, страха, недоумения, владевших его душой в 1990-е вьюжные годы. Теперь перед нами уверенный человек, осознающий свою нравственную силу: он уже не бросит свою больную Родину-мать: «Я уеду из этой страны...», как это мы видим в стихотворении «Отъезд» (1991). Образное преломление темы «равнодушия» и «враждебности» природы и мира к человеку в осенне-зимних пейзажах отходит на второй план. Иначе видит Мизгулин и задачи поэзии. Если в стихотворении 1992 года «А все-таки спеши, спеши...» поэт хотя и призывает спешить писать, но не верит в то, что его слово способно что-то изменить в этой жизни — «изгнать торгующих из храма», то стихах 2004 года он уже призывает к творчеству, как единственно возможному существованию того, кого Создатель наградил талантом. В подражании Богу и заключен смысл человеческой жизни, его оправдание перед Творцом и, в частности, уподобление ему творчеством:
Пиши, пиши, писатель,
Покуда хватит сил,
Уж раз тебя Создатель
Талантом наградил.

(«Пиши, пиши, писатель...»)

Эти стихи обращают на себя внимание еще и тем, что в них использован ритмический рисунок известного стихотворения «Ночь» (1956) Бориса Пастернака, в котором тоже звучит призыв к творчеству. Этот призыв Мизгулин как бы подхватывает.
Пастернак, призывая поэта к участию в творческом акте, считает его законом Вселенной:
Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как летчик, как звезда.
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты — вечности заложник
У времени в плену.

Предшественник Мизгулина приравнивает труд поэта к высшему проявлению человеческой деятельности, перешагнувшей все пределы возможного (летчик), и космическим объектам (звезда). И в этом гордость человека, покорителя природы, и потому одновременно здесь заключен весь безбожный двадцатый век. У Мизгулина иной взгляд на труд поэта, возможно, более близкий поэтам XIX века — Пушкину, Лермонтову. Ведь поэзия, особенно сегодня, не нужна людям, никто не хочет слышать голоса пророков. А поэт, не забывающий Христа, конечно же, говорит от его имени, он — пророк:
Ты в нашей жизни лишний,
Но не переживай,
Коль веришь, что Всевышний
Тебе откроет рай.

В лучах коварной славы,
В круговороте дел
Молись, чтобы лукавый
Тебя не одолел.

Бесовских игрищ зритель,
Не забывай Христа,
Уж раз тебе Спаситель
Слова вложил в уста.

(«Пиши, пиши, писатель...»)

И в этих стихах — поэтическое кредо Дмитрия Мизгулина. Вообще, поэзия — портрет души художника. Его биография часто с нею мало связана. Поэтому нужно ли знать, где служит поэт, сколько у него жен или детей — все это вовсе не обязательно. Именно в этом смысле поэт для читателя — миф. Потому что (это тривиальная мысль) в стихах действует лирический герой, а не сам автор, но зато лирический герой выражает то, «чего не увидишь глазами», и это, вероятно, уже не миф.

Вступительная статья М. Рябий. «Поэт должен быть... мифом»

На писательских дачах 19 сентября в 17-й раз вручили премию «Молодой Петербург»

ИТОГИ XIV МЕЖДУНАРОДНОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ТЮТЧЕВСКОГО КОНКУРСА "МЫСЛЯЩИЙ ТРОСТНИК"

Двадцатый раз - навстречу дню

Произведение дня

Коран Кошев. Лебеди мои (с алтайского)...

Письма читателей

Отзыв о книге Д.Мизгулина «Доверяя душе», В. Пуминова...