О книге стихов «Две реки» можно сказать словами А. Твардовского: «Вот стихи, а все понятно, все на русском языке». Стихи Дмитрия Мизгулина узнаешь по родовым чертам нашей великой литературы: совестливость, душевность, духовность, «всемирная отзывчивость» (по Достоевскому).
Не решай судьбу иных столетий,
Не гадай о будущем в тоске,
Слушай, как степной полынный ветер
Говорит на русском языке.
(«Скоро мы оставим мир подлунный...»)
Такой совет самому себе дорогого стоит. Особенно, «когда «кругом — бардак, кругом — бедлам», когда «замызгали, залузгали Отечество мое», когда «потихоньку вымираем, понимающе молчим»... И — неутешительный вывод о том, что «эпоха грядущего хама стучится настойчиво в дверь». Здесь явная перекличка с Д. Мережковским.
Дмитрий Мизгулин — поэт классической традиции. Ему близки стихи А. Блока, И. Бунина, Г. Иванова, С. Есенина, Н. Рубцова. Иные сближения просто поражают — словно за столько прошедших лет ничего не менялось в нашей жизни.
Еще закон не отвердел,
Страна шумит, как непогода.
Хлестнула дерзко за предел
Нас отравившая свобода.
Это было написано Есениным почти сто лет тому назад. А вот отклик нашего современника поэта Мизгулина:
Череда бестолковых событий
Затянула нас в круг бесовской.
Опьяненные жаждой открытий,
Захлебнулись заморской тоской.
(«Небеса обличительно немы...»)
И еще перекличка — с другим поэтом ушедшего века:
Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать, —
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.
Г. Иванов
И слышно в лунной тишине,
Как тихо снег пошел...
Никто не вспомнит обо мне —
И это хорошо.
Д. Мизгулин
Воистину, бывают странные сближения!
Смысловой ключ к стихам Мизгулина надо искать в блоковских мотивах предзимья, похолодания, метели, снегопада.
Готовлюсь не спеша к забвению,
Как к продолжительной зиме,
— признается поэт. Забвения мутная пыль, сумрак бездонный, граница меж небом и льдом, озябшие чайки, заледенелость зимнего пляжа, стылость северных рек, вьюговей сурового Ямала. И — как закономерный итог — побег «от Родины снежной и сложной». Но и в другой, столичной жизни нет откровения, нет успокоения. «Времен последних непогодь» преподносит стандартный, противный душе набор жизненных благ: «убожество журналов модных», «и тупость телепередач», «и второсортное кино»...
...и в цепких сетях Интернета
Блуждает душа наугад.
Одним словом:
Была когда-то Родина. А ныне
В своей стране живу, как на чужбине...
Человек смуты, эпохи неоязычества смятенно стоит на распутье и вопрошает по-гоголевски:
Куда летит, куда несется
Та незнакомая страна,
Что нынче Родиной зовется?
Путник, странник, пассажир, турист или просто скиталец неприкаянный — вот любимые персонажи Мизгулина. Они появляются неведомо откуда и исчезают неведомо куда. Они — призраки, фантомы, условное обозначение дороги, символ пути, примета движения. Они нужны для обозначения идеи развития: «Дорогу осилит идущий», и помнящий (добавлю от себя), поскольку идея эта реализуется на уровне генной памяти поэта.
Сжимая памяти обмылок,
Бреду, молитвою храним...
И вечность дышит мне в затылок
Немым язычеством своим.
(«Молчат над Волховом курганы...»)
Изнуряющая, бесперспективная иллюзия движения, и вечные, мучительные для русской души вопросы:
Как подумаешь, кто мы и где мы,
За какой оказались чертой?..
(«Небеса обличительно немы...»)
...И не моя ли там душа
Качается на ветке птицей?
(«В санатории»)
Мизгулин как поэт сформировался на сломе эпохи фарса и драмы. Его стихи — свидетельство настроений честных, одаренных, но неприкаянных людей конца прошлого века («шестидесятники» — романтики, «девяностики» — агностики). Ныне именно это, попавшее в зазор между двух столетий, «внекудышное» поколение определяет литературную ситуацию в России:
Но собирая прошлое по крохам,
Я все же остаюсь в своей эпохе,
Где Дух определяет Бытие.
