Н. Стручкова. Скорбный слух поэта. Очерк

Слышать движение времени, гармонично осмысливать его и поэтически отражать в глубокой, идущей от гениев и мастеров русской классической речи, душевной и одухотворенной телесности стиха — вот сердцевинный дар Дмитрия Мизгулина. Этот дар не сразу развернулся в своей полноте, но изначально был присущ поэту.
Есть два необходимых условия развития личностной неповторимости художника, творческого человека. Первое — это особая наследственность, талант, полученный при рождении от Высшей Силы, божественный промысел и повеление воплотить, развернуть его во всей полноте. Второе — это его жизнь, окружающая действительность, биографическая канва, линия судьбы. Если человек верен своему предназначению и совершает неложные поступки если он не искажает своей натуры, то траектория жизни непостижимым образом ведет его к самореализации. Путь самосовершенствования получает свое отражение в творчестве, в произведениях. Тогда мы «по бледным заревам искусства» узнаем «жизни гибельный пожар» (А. Блок). В нашем случае зарницы гибели проникли в саму мизгулинскую поэзию, в ее интонацию, звукоряд и образную ткань стиха. Жизнь его разворачивается в другое время, трагизм его — особого рода, еще не осмысленный нами, современниками наступившей эпохи.
Нет сомнения, жизненный путь автора «Избранных сочинений» запечатлен в его стихах, художественной прозе, критических и философских зарисовках, собранных в этой книге. Они подобны письмам, адресованным и отправленным читателю, другу, современнику и потомку. Тот, кто распечатает их, откроет богатый духовный мир даровитого человека и вступит с автором в спасительный для себя разговор, распахивающий сердце и глаза на сложную нашу действительность. Разговор предстоит не из легких, это не прогулка по Невскому проспекту или Тверскому бульвару, это — сотворчество.
Природа поэзии любит таиться и требует напряженной встречной работы собеседника. Самоуверенному читателю, пробегающему по страницам наугад раскрытой книги, она не откроется. В ней заключена логика колосящегося поля пшеницы, требующая не выдергивания колосков, а серьезной жатвы, сбора урожая. Подобное познается лишь подобным: свет — светом, звук — звуком, душа — душою. Следует настроить и обострить свой собственный читательский слух. Осторожное и последовательное путешествие по страницам этого тома постепенно развернет мифолого-поэтическую картину трагической нашей действительности и судьбу частного человека, попавшую под власть ее принципата.
Поэзия Дмитрия Мизгулина — живая душа, горящая на медленном огне бытия, вся без утайки, дотла, и возрождающаяся из пепла, подобно сказочной птице. Стихи и проза созданы в конкретные моменты его жизни. Однако не стоит искать в них биографической конкретики, бытовой описательности. Поэзия его символична, в ней нет прямого соответствия реалиям внешнего мира, нет и рассказа о невидимом внутреннем мире поэта. Она откровенно поднимает жизнь на художественную высоту, вернее, смещает ее в благодатную иллюзию духа. И чем доверительнее интонация, вибрирующая в звуках его стихов, тем дальше его произведения от телесной жизни, тем ближе к поэтической истине, к правде междумирия. Лишь с подобной (или бесподобной?) высоты можно услышать эхо грядущих, приближающихся к нам времен, предупредить живущих об опасности, помочь внести коррективу в личную траекторию пути от рождения, через зрелость — к смерти, преображающейся в новое рождение.
В каждом человеческом поколении поэзия сама находит человека для своего конкретного воплощения. Как она выбирает того, кому вручает свой нелегкий крест, — тайна за семью печатями. Она ничего не говорит о себе, ей ничего от нас не нужно, но избранный ею попадает в поле поэтического притяжения, становится своеобразным ядерным реактором первозданной речи. Путь ее — от сердца к сердцу, минуя логику обыденного. Истинный поэт не осваивает уже открытый до него мир, он открывает свой собственный, становящийся благодатным пространством для придавленных теснотой времени жителей Земли. Поэт управляет своим собственным и нашим «безумием». В нем есть что-то от шамана, странствующего в трех мирах и врачующего соплеменников.
Как же войти в мир поэта, в пространство его книги? Вход там же, где и выход, он — единственен, он — в душе читателя. Поэтический слух, как и музыкальный, — врожденное чувство. Каждый из нас генетически наследует его, в большей или меньшей мере, от тех поколений культурных героев, что создавали речь, хранили ее, обогащали, передавали как самое дорогое наследие потомкам. Хранителем этой тысячелетней традиции является и Дмитрий Мизгулин. Он сознательно продолжает классическую линию русской поэзии «золотого», «серебряного» веков, а также «железного» советского времени, отвергая тупиковые пути формотворчества, избыточного, хотя и внешне эффектного, метафоризма и других современных изысков. Не характерен для Мизгулина и упрощенный подход к языку. Он не ориентируется на книги, ставшие товаром, потакающие вкусам массового потребителя эстрадных текстов и детективной (дефективной?) ходовой прозы. Те, кто привык к почерку литературных водомерок, бегающих по натяжению современной речи, могут не открывать эту книгу. Их испугает ее природная языковая глубина, порой питающаяся родниками праязыковой индоевропейской стихии.
Область поэзии — порубежье внутреннего и внешнего мира творца, особое пространство, находящееся между словом, взятым во всем его объеме, и так называемой «объективной реальностью». Определить поэзию, впрочем, как веру и любовь, не представляется возможным. Ее можно лишь почувствовать. Она — мистическая встреча бесконечного (духа) и конечного (материи) в атмосфере принципиально неназываемого мира. Стихи — некий иероглиф, символический след этой встречи, адресованный грядущему, и далее — Вечности. Поэзия требует к себе серьезного отношения и открывается лишь тем, кто не утерял в суете проходящей жизни способности к чуду, верен дружбе и любви.
Дмитрий Мизгулин проделал долгий и трудный путь к поэзии. Чудо рождения поэта — теперь уже свершившийся факт. Он вступил в возраст, который эллины обозначали словом «акмэ», то есть достиг творческой зрелости, расцвета данных ему от рождения сил, таланта. Это пришло не сразу. Ранние его стихи по-юношески восторженны и наивны. Как и большинство, он подпал под обаяние школьной программы, возвеличивающей классиков русской литературы, обманчиво представляющей поэта в облике героя, вызывающего восхищение. Но уже тогда он понял, что вслед за Лермонтовым может сказать: «Нет, я не Байрон, я другой...» Его неудержимо влекло слово, писательский труд.
О себе Дмитрий говорит: «Писал с детства — сколько себя помню, столько и писал». Им были созданы два исторических романа: о Великой французской революции и о восстании 1606–1607 годов Ивана Болотникова. Эти романы не сохранились.
В какой-то момент Дмитрий Мизгулин почувствовал, что времени и сил для писательского труда, который он уже тогда считал своим основным делом, катастрофически не хватает. Возможно, сам того не понимая, он взмолился о чуде возвращения к сокровенному зерну его личности. И чудо свершилось — родились первые стихи. Вначале они были скорее от визуальных впечатлений, нежели от данного природой. Ему неудержимо хотелось говорить, и он говорил о том, что поражало его взгляд и воображение. Спасали глубокая любовь и почтение к русской речи, внимание к деталям, тщательность в подборе и логической расстановке слов:
Вода в Неве — чернее сажи,
А небо синее — без звезд,
Неона свет — бледнее слез,
Пролитых кем-то над пропажей.

Стихи эти еще несут неуловимое сходство с прозой, с бормотанием у открытого окна. Но из глубины текста уже пробиваются лучи поэзии.
Ему страстно хотелось запечатлеть картины окружающей действительности. И вот среди них неожиданно появляются голоса, звон посуды, громыхание трамваев, уличные крики... Звуковые образы начинают вторгаться в поэтические описания, пугая и увлекая рождающегося поэта таинственной силой:
...А за дверями, как и прежде,
Друзей услышу голоса,
И корабли моей надежды
Поднимут снова паруса,

И чайки кружатся в тумане,
Который тает, словно дым,
И я не верю, что обманут
Воображением своим...

Стихи эти неброски, можно сказать, излишне просты, но в то же время как-то по-лермонтовски тревожны, романтичны и воздушны. Поэту уже недостаточно красиво говорить, исподволь рождается желание вслушаться, уловить то, что за пределами видимого мира, и рассказать об этом своим особым слуховым стихом. Он приходит к пониманию, что речь красна слушаньем, чувствованием, что вокруг него только и делают, что говорят, говорят, а слушать-то некому:
Говорите, пожалуйста, тише —
Наступает торжественный час,
И луна, опускаясь за крыши,
С удивлением смотрит на нас.

Так неожиданно художественное зрение, освоившее пространство, стало преобразовываться в слух. Он начинает вслушиваться в тишину. К тому же мир порой просто невыносим — хочется закрыть глаза. Именно в этот момент обостряется поэтический слух, крепнет поэтическое дыхание.
Складываются первые книги: «Неоновое небо» и «География души». В стихах еще господствуют звуковые отражения увиденного, элементы бытописания. Даже рифма порой исчезает («Та женщина жила неподалеку...»). Но все чаще сквозь описательность вдруг пробиваются ростки чистейшей философской лирики:
И не тревожили шаги прохожих
Уснувшую в глухих проулках вечность.
А женщина спала. Она не знала,
Что этот мир обязан ей рожденьем...
И тихо лепестки роняли розы
В дворцовый пруд с зеленою водою...

Ростки поэзии сопрягались у Дмитрия Мизгулина с поиском смысла, наблюдением и размышлением над увиденным, услышанным и прочувствованным. Он осваивает форму притчи, учится афористичной речи, находит емкие смыслообразы («Сухое дерево», «Дорога» и др.). Однако наиболее характерным для этого периода его творчества и поиска самого себя является стихотворение «Имея пять рублей, могу...» В нем автор проговаривается о своей неутолимой жажде творчества:
О, сколько здесь таится тем! —
Перед богатством их немею...
А город будет между тем
Привычной жизнью жить своею.

Жизнь не давала ни времени, ни условий для художественной разработки этой бездны тем. Советский мир повернул к жуткому зигзагу перестройки, начался трагический путь к пропасти. В 1992 году Мизгулину удалось выпустить первую книгу «Петербургская вьюга». В 1993 году выходит вторая книга «Три встречи», а еще через два года — «Зимняя дорога». Слова в них стоят крепко, звучание уверенное, образы ярки и оригинальны, ритмы разнообразны, строки «мускулисты». Поэзию Дмитрий Мизгулин превращает в средство самообороны, всеми силами пытаясь помочь друзьям и близким сохранить тепло души, корневую связь с историей Отечества:
Нашей памяти долгий свет —
Как единственное наследство,
Как от поступи прошлых лет,
Никуда от нее не деться...
Все вместила моя душа
Без остатка и без возврата,
Чередуются не спеша
Времена, события, даты...

Рождаются стихи огромного гражданского накала, пронизанные болью картины новой повседневности, орущей глухоты:
Не слушая друг друга, все кричат,
О правоте мечтая повсеместно.
Лишь нищие на паперти молчат,
А им, поверь мне, многое известно.

Жизнь столь резко и неожиданно менялась, что необходимо было четко определить свою позицию как в искажающемся бытии, так и в литературном творчестве. А стало быть, следовало найти опору. И он обретает ее, помимо стихов, которые не прекращает писать, в художественной и критической прозе.
На разломе веков Дмитрий Мизгулин обращается к форме рассказа. Прорывается его тяга к аналитической прозе. Работая в этом жанре, он стремится осмыслить исторический момент, выпавший на его долю. В рассказе «Серебряный журавль» он подметил и вывел тип человека, затаившего под буквой закона свою бездуховную, алчную до наживы и убийства натуру. Именно этому типу людей будет дан «зеленый свет» в 90-х годах, к такому выводу Мизгулин и подводит читателя.
В рассказах на армейские сюжеты («Усы», «Серега», «Характер», «Генеральский чай», «Три встречи») Мизгулин, соединяя веселость и серьезность, показывает себя уже уверенным мастером, ориентирующимся на русскую классическую литературу. В поле его внимания — разнообразные человеческие отношения, высвечивающие суть личности. И странно, хорошие люди оказываются слабыми, неготовыми к решению насущных жизненных проблем, а потому вытесняются с поля активного социального действия.
В рассказе «Ненормальный» выведен образ чудака, обладающего множеством талантов, который не может найти себе место в мире наживы и прагматических интересов. Безысходность в стремлении наладить достойную человеческую жизнь передал Д. Мизгулин в рассказах «Горностай» и «Последние слова». Герои его, прекрасные и добрые люди, не умеют создать семьи, устроить свою собственную жизнь, а наступает время по-новому обустраивать Россию: «Мы все торопимся, все надеемся на лучшее, верим, что скоро наступит настоящая жизнь, вот-вот она начнется — с новым днем, с новой встречей, с новой любовью, а оказывается — все не так. Оказывается, наше ожидание — это уже жизнь, и больше и лучше уже ничего и не будет...»
Параллельно с созданием цикла рассказов Дмитрий Александрович Мизгулин предпринимает самостоятельное исследование русской художественной и философской литературы. Его критические заметки начинаются с эссе «Штурманы будущей бури», где он выступает против методов революционного преобразования мира, утверждая, что в нашем «русско-византийском мире» стержневой опорой общества является вера, а «христианство несовместимо с революцией». В литературной заметке «Три Дон Жуана» эта тема получает свое продолжение и развитие. В пушкинском Дон Гуане ему видится сатанинское начало, свидетельство духовного опрощения людей. Отказ от духовного, а затем и от материального труда ведет к деградации как всего народа, так и каждого человека в отдельности. В итоге общество устремляется к пустоте, саморазрушается, а душевность, эта искра Божия, — гаснет.
В заметке о Н.С. Лескове («Два рассказа на один сюжет») Дмитрий Мизгулин пишет: «Лесков не был "лакировщиком" — он писал правду, порой жестокую и горькую, но именно эта правда — правда о русском человеке, о России — была не нужна в "светлом будущем"». Современная для Мизгулина правда — в духовном обнищании и прогрессирующей душевной опустошенности людей. Но, продолжает он, «художественная правда выше правды жизненной, она обладает большей обобщающей силой и поэтому более приближает к истине, к истории...» И это вновь обратило его к духовной силе поэзии. Примером для себя он избрал Федора Тютчева («Политическая лирика Ф. Тютчева»), постигая его искусство «поэтического анализа действительности». Все это не могло не сказаться на творчестве Дмитрия Мизгулина, приблизило его к новому погружению в реальную жизнь и поэзию.
Уже не стихи, само отчаяние вырывается из сердца поэта («Места для боли в душе не осталось...», «Кажется, что жизнь сошла на "нет"...», «Надежда умерла. А мы живем...»). Однако чтобы свободно писать то, к чему устремлена душа, необходимо было научиться действовать в гибнущем мире и при этом оставаться человеком, гражданином, поэтом.
Он продолжает искать свой особый путь к созданию средствами поэтического слова духовного пространства, некоего «литературного скафандра», купола, кессона, позволяющего ему самому и близким людям сохранять душевное тепло и свободное дыхание, удерживать золотую нить русской классической словесности и «образа Божия» в реальном мучительно живущем человеке.
Важными явлениями на гиперболической траектории его жизни явилось создание и издание трех поэтических книг: «Скорбный слух», «О чем тревожилась душа» и «Две реки». Знаменательно по своей смысловой и чувственной точности название первой из этих книг, вышедшей в год начала третьего тысячелетия. Уже не пристальное вглядывание в современность, а вслушивание в набегающие волны будущего занимает и волнует поэта.
Он сознательно развивает в себе природный пророческий слух поэта. Видимо, невыносимо стало глядеть на окружающую материальную реальность. И Дмитрий Мизгулин идет по слуху, ищет истину жизни по чувству вибрации и сотрясений (потрясений?) времени, отзывающихся в его чуткой душе. Духовное ухо постигает лад звуков, соединяющихся в гармоничные стихи. И слух его утончается год от года. Осажденный шумным временем настоящего дня, он роет колодцы четверостиший, словно солдат в средневековой крепости, вслушиваясь в подземные работы, подкопы противника. Главная его забота о том, чтобы дорогие ему собратья-читатели не прошли «среди шума, среди гама мимо Бога, мимо храма».
Порой кажется, что он, подобно рыбаку, натягивает рукой леску, чтобы уловить, когда толкнется рыба, и выхватывает строки из реки будущего. С берега реки современности он ловит своим слухом сокрушающие сердце слова:
Печальна участь человечья,
Уйдем, неся свою вину.
И незнакомые наречья
Нарушат храмов тишину.

Поэт скорбит. Русское слово «скорбеть» означает — сильно жалеть, ныть сердцем, кручиниться, сокрушаться. Стихи последних лет окрашены именно таким чувством. Невольно видится перед глазами икона Богоматери Всех Скорбящих. Кто наслал на нас эту скорбь словно порчу? Диагноз, поставленный Д. Мизгулиным, определенен; мы больны будущим, которое сами приближаем своими теперешними ложными шагами. И он пишет об этом, как бы перехватывая переговоры врага по линии связи «настоящее — будущее». Это тяжелый труд поэта, непосильная ноша. И не случайно прорывается в нем страстное желание черпать гармонию звуков в уходящей природе сегодняшних дней:
Не решай судьбу иных столетий,
Не гадай о будущем в тоске,
Слушай, как степной полынный ветер
Говорит на русском языке.

Поэт — открытое духовное окно в доме, который еще не построен. Окно в громаде материального, вещественного мира. Есть в русских домах специально прорезанные на чердаках слуховые окна. Для меня Мизгулин как раз и является таким слуховым окном поэзии. Он напрягает свой слух, пытаясь предугадать судьбу России, ее будущее:
Не включай телевизор, послушай
Шум листвы и шептанье воды...

...И дыханье свободы и Бога
На мгновенье тебя посетит.

Это и есть мгновение мизгулинского творчества, вышедшее из тишины и вошедшее в его абсолютный поэтический слух, «где Дух определяет бытие»:
Мгновеньем надо дорожить,
А не оплакивать потери.
Все ждем. А надо бы спешить —
Не много нам Господь отмерил.

И поэт слышит, «как зовет Господь от мрака к свету», и чистосердечно рассказывает об этом нам, своим современникам. Так, через скорбный слух осуществляется им расширение мира, его светлой стороны, удержанной в напряженном поле поэтической речи.
Основное отличие поэзии Дмитрия Мизгулина — доверительная интонация. Необыкновенной дрожью стиха оживает он в читателе, слушателе и — становится родным человеком.
Для того, чтобы провести трассер мыслечувствия в грядущие года, требуется пробивная сила, опора на традиции, накопленные народом, мужество жить и трудиться на полную мощь в настоящем. Истинное поэтическое произведение одновременно похоже на те, что рождались в древности, но остросовременно и обладает явными признаками того, что его с нетерпением ждет будущее. Поэзия определяется и еще более таинственным словом — любовь. Любовь к русской культуре и реальные беды Отечества породили в Мизгулине его особый скорбный слух, обостривший поэтическое зрение:
Теперь другие времена и даты —
Отдельно для детей и для отцов.

Мгновение жизни, полное природных красот и прелестей, искренних и искристых человеческих отношений, — прекрасно. Но его не остановить. Это понял и ярко сформулировал в своем «Фаусте» Гете. Это знаем все мы, но что нам знание!
Мысль всегда уступает чувству. В стихотворениях Дмитрия Мизгулина чувство родины и ответственность за ее судьбу необычайно крепки:

И на ощупь идя впотьмах,
В отрицанье не знаем меры,
И гнетет нас, сердешных, страх,
И в сердцах не хватает веры...
Душа русского человека по определению христианка, она, как весенний росток к солнцу, тянется к Богу. И если нам «не хватает веры», то не миновать беды, которая обрушится незамедлительно на весь народ:
И не тверди о том, что всё...
Что все начертано судьбою.
Настанет час — во всей красе
Предстанет дьявол пред тобою.

И если дрогнешь, все отдашь,
Предав и тех, кого не знаешь...
Но если вспомнишь «Отче Наш»,
То ничего не потеряешь.

Действительно, нечисть порой одевается в прекрасные одежды. Это тонко и афористично подмечено Мизгулиным: «Они на ангелов похожи, но выдает их стук копыт». Наступила пора заново учиться покаянному слову, учиться слышать свою душу — именно к этому призывает поэт:
Молюсь исправно Богу. Но
Не вяжутся слова молитвы.
Душа — как будто поле битвы,
В ней все огнем опалено...

...Но слышу — я еще не глух, —
Как тень звезды скользит по крыше.
Господь, верни мне скорбный слух,
Чтоб сам себя я смог услышать.

Ищущий да обрящет, стучащему в дверь — да откроется... Постепенно начинает оттаивать поэтическая душа, просветляется взгляд. Это свое новое весеннее чувство Мизгулин выразил в стихотворении, по-есенински чистом и горьковатом, нежном, как цвет льна, и крепком, как льняные одежды. В этом стихотворении все такое родное и искреннее:
В бане пахнет мелиссой и мятой,
Лист березовый мягко шуршит.
Только жара еще маловато
Для озябшей от жизни души.

Камни светятся спелой малиной,
Пар окутает мягко полок,
И как будто бы духом незримым
Наполняется банный чертог.

Образ русского человека, нарисованный простыми, но, безусловно, искусными средствами, удивительно точен. Дмитрий Мизгулин не пытается поразить искушенного читателя, наоборот, стремится к ясной, но глубокой простоте, к той, что легко и незаметно охватывает своим душевным полем читателя, входит в его внутренний мир. Он видит современность и слышит будущее, и сквозь скорбь медленно прорастают светлые мелодии.
Дмитрий Мизгулин выбирает вечные темы, но именно они особенно важны в текущий исторический момент.
«Избранные сочинения» — свидетельство писательского мастерства, труд, в котором подведены итоги его творчества. В этот сборник вошли стихи и проза разных периодов.
Стихи последних лет и очерк о друге «Так провожают самолеты», включенные в настоящую книгу, свидетельствуют о приближении Дмитрия Мизгулина к его решающему творческому шагу.
В очерке «Под покровом Игуменьи Горы Афонской» просматривается тяга автора к соединению исторического материала (вспомним о его юношеских утерянных романах!) с современностью (смотри стихи и очерки последних лет). Взгляд его зорок, он умеет подмечать любопытные детали, делает экскурсы в прошлое. Этот очерк не имеет логического завершения, концовки. Он открыт, устремлен в будущее:
И рассеется вьюга вселенская,
И застынет, притихнув, природа,
И зажжется звезда Вифлеемская,
Озарив полумрак небосвода.

У Мизгулина есть дар преображать все, к чему бы он ни прикоснулся. Его обостренный поэтический слух помогает читателю услышать стук собственного сердца.
На этой ноте хочется закончить вступление к «Избранным сочинениям», пожелав Дмитрию Александровичу доброго плавания к своей звезде, а читателю — радости общения с его творениями. По этой книге можно загадывать о будущем, а значит, должным образом экипироваться для жизни и безбоязненно идти навстречу завтрашнему дню, отстаивая свою человеческую независимость и самоценность.

Н. Стручкова. Скорбный слух поэта. Очерк

На писательских дачах 19 сентября в 17-й раз вручили премию «Молодой Петербург»

ИТОГИ XIV МЕЖДУНАРОДНОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ТЮТЧЕВСКОГО КОНКУРСА "МЫСЛЯЩИЙ ТРОСТНИК"

Двадцатый раз - навстречу дню

Произведение дня

Баллада о старой лестнице...

Письма читателей

Отзыв о стихах Д. Мизгулина Татьяны Валерьевны Тануляк...