Дмитрий Мизгулин. Творчество - Диалог III: «Перекресток Дмитрия Мизгулина». Беседу вела Л. Коваленко

Становится обидно, что, выходя на перекресток,
Приходится выбирать одну дорогу,
Когда хотелось бы пройти тремя...
Д. Мизгулин. «Сожаление»

Л. КОВАЛЕНКО: Дмитрий Александрович, думаю, Вам часто приходится отвечать на вопрос: почему банкир — и вдруг пишет стихи? Меня же интересует другое: как это поэт — и вдруг подался в финансисты?

Д. МИЗГУЛИН: Я вообще-то сначала подался совсем в другую область и два года учился в Ленинградском электротехническом институте связи. Хотя, в принципе, хотел стать гуманитарием, историком, например. Но вы же знаете, как в семнадцать лет бывает: куда друзья — туда и я... К тому же я занимался лыжными гонками, а в институте была хорошая команда. Ну а к концу второго курса опомнился: технические науки — это все-таки не мое. И перевод в Финансово-экономический стал уже сознательным выбором, потому что экономика находится на стыке точных и гуманитарных наук. А, кроме того... там тоже хорошо относились к спортсменам.

Л. КОВАЛЕНКО: С точки зрения профессиональной, Ваш выбор оказался явно удачным — об этом свидетельствует вся Ваша банковская карьера. Словом, Вы можете смело сказать о себе, что «жизнь удалась»... Тогда откуда в Ваших стихах столько боли? Или Ваш лирический герой живет своей, отдельной жизнью?

Д. МИЗГУЛИН: Я думаю, лирического героя нельзя отождествлять с личностью автора. Это, скорее, — время, которое проходит сквозь человека. А точнее — видение, которое Господь тебе дает. Возможно, в жизни я более оптимистичен, нежели порой в своих стихах, более реалистичен и — менее лиричен...
Что касается «отдельной жизни», то нет... Ну хорошо, у меня лично все сложилось, удалось — это разве основание для того, чтобы закрыть глаза на то, что делается вокруг? Я же не на облаке живу, не в скиту. Вокруг меня — люди. Только в банке работает две с половиной тысячи человек, и я должен понимать, как они живут, чем дышат, какие у них проблемы. А как депутат каждый день получаю пять-шесть писем от избирателей, и за каждым — чья-то драма, даже трагедия. Надо быть идиотом, чтобы не видеть всего этого и оставаться безразличным.

Л. КОВАЛЕНКО: Послушать Вас, Дмитрий Александрович, так подобная жизненная позиция — правило. Почему же в реальности она выглядит как исключение? Вы же не можете не видеть, как углубляется пропасть между теми, у кого «жизнь удалась», и теми, кто пытается выжить?

Д. МИЗГУЛИН: Потому что люди, и, прежде всего, благополучные, не хотят думать. И не умеют. Разучились, привыкли получать объем разжеванной и «упакованной» информации. Это самая тяжелая проблема сегодняшнего времени — нежелание и неумение думать. А корни ее в том, что перестали читать. Тут связь прямая: когда человек читает, он воспринимает жизнь образно, включается воображение. А дальше — начинаешь обдумывать, осмысливать, делать выводы. Да, выводы, к которым приходишь, порой не слишком радостные, но ведь если их не делать, не предпринимать какие-то шаги, то никуда и не сдвинешься.
Наверное, кому-то все эти раздумья ни к чему. Но, если ты живешь в России, растишь детей, как не думать о будущем? Как не видеть того, что демографическая проблема оборачивается катастрофой? Ведь пройдет 10–15 лет, и начнут сказываться последствия конца 80-х-начала 90-х годов, когда детей в стране практически не рожали. Есть этническая проблема, о которой долго предпочитали не говорить.
Очень сложная ситуация в здравоохранении, падает качество образования...
Правда, в последнее время про все эти проблемы стали во всяком случае говорить вслух, причем на государственном уровне. И даже что-то начинает решаться, хотя и со скрипом.
Но, конечно, проблема пропасти между так называемой «элитой» и народом остается... Только вот по-настоящему элитарность определяется не суммой на банковском счете, не престижным особняком или автомобилем, а наличием совести, — есть такое понятие.

Л. КОВАЛЕНКО: Но ведь, как человек реальный, практикующий банкир, Вы прекрасно понимаете, что в бизнесе почти всегда приходится принимать жесткие решения. Скажем, для дела Вы должны уволить человека, не справляющегося с работой, а у него трое детей, жена больная и податься ему некуда... Как тут разобраться с совестью? И кто окажется прав: Мизгулин-банкир или Мизгулин-поэт?

Д. МИЗГУЛИН: Если сотрудник не справляется с делом, его нужно увольнять, и литература здесь ни при чем. А если он нуждается в помощи, нужно ему помогать — и тоже не из любви к поэзии. Здесь ничего несовместимого нет, если видишь жизнь реально.
Вообще непонятно, откуда эта демонизация банкиров. Банковская профессия — самая обычная, довольно трудоемкая, порой монотонная, со стороны даже скучной может показаться. И для того чтобы успешно заниматься этим делом, совсем не обязательно идти против своей совести и общественной морали... Кстати, вы встречали образ злодея-банкира в русской литературе? Я вот что-то не припомню, хотя у классиков попадаются и купцы-обманщики, и чиновники-казнокрады, и дворяне-моты — такие знаковые образы. Банкир же знаковой фигурой никогда не был, вплоть до 90-х годов прошлого века, когда начались скандалы вокруг приватизации, заказные убийства и появились экзотические персонажи в малиновых пиджаках, тоже называвшие себя банкирами. Ну и, конечно, масла в огонь добавили банкротства и кризисы — то есть объективная подоплека подобного представления о банкире, да и в целом о российском бизнесмене, наверное, есть.
Но в большинстве своем — мы такие же нормальные люди, как и представители других профессий: работаем, женимся, растим детей, болеем и радуемся отпуску. Одним словом, живем И не от профессии зависит, есть ли у человека совесть.

Л. КОВАЛЕНКО: Иными словами, раздваиваться Вам не приходится? Однако экономистом Вы стали в двадцать с лишним, а писать начали, насколько понимаю, много раньше. Литература для Вас — хобби, вроде рыбалки, или все-таки нечто большее?

Д. МИЗГУЛИН: А, собственно, что такое хобби? По-русски — увлечение. Один увлекается рыбалкой, другой картины «для себя» пишет, а кто-то, к примеру, вышивает крестиком — кому какой дар Бог послал... Стихи для меня — часть жизни, и как определить: главная или не главная? Ведь меня никто не заставляет садиться к письменному столу.
Ну а писать действительно начал очень рано — сколько себя помню, столько и пишу. Причем не только стихи, но и рассказы, пьесы, даже исторические романы. Честно говоря, в душе я себя прозаиком считаю, хотя прозы уже лет десять не пишу. И к поэзии обратился в свое время за недостатком времени — вот, думал, буду выражать себя между «большими полотнами». Но до крупных форм так и не добрался, все по той же причине вечного цейтнота.

Л. КОВАЛЕНКО: На самом деле трудно понять, как Вам удается примирить в себе реалиста, практика, социально активного человека и лирика, порой очень тонкого, ранимого, страдающего... Как-то не слишком сопоставимо.

Д. МИЗГУЛИН: Я очень люблю Федора Ивановича Тютчева — он для меня знаковый поэт. И, наверное, особенно близким мне делает его как раз та самая «несопоставимость», о которой вы сказали. Ведь Тютчев был весьма светским человеком, веселым, ярким, остроумным, что называется, «душой компании».
И, обратите внимание, нигде он не осуждает это «пустое общество», как можно было бы ожидать. Нет, он органично в него вписывался. Более того, следил за своим престижем, «выбивал» для себя ордена, на изготовление которых у него вечно не хватало денег. Служил по дипломатическому ведомству, имел генеральский чин, долгое время даже руководил комитетом иностранной цензуры... А теперь попробуйте сопоставить всю эту мишуру с глубиной его поэзии и философских воззрений! Вообще говоря, в русской литературе подобных примеров немало. Например, князь Петр Андреевич Вяземский, поэт, друг Пушкина, возглавлял Государственный заемный банк, которым до него руководил Владимир Бенедиктов, тоже известный в ту пору литератор. Гаврила Романович Державин одно время был министром юстиции.

Л. КОВАЛЕНКО: Пожалуй, пора говорить о некоей «банковской традиции» в русской литературе или, может, наоборот — о влиянии литературы на банковское дело в России. Неплохая тема для диссертации... Но вообще-то в публике деловая респектабельность как-то не вяжется с творческой богемностью, столь свойственной, скажем, Серебряному веку.

Д. МИЗГУЛИН: Из этой поры я по-настоящему люблю только Блока, хотя, конечно, тогда было много прекрасных поэтов: и тот же Максимилиан Волошин, и поздний Игорь Северянин. Но особого упоения эстетикой модерна и Серебряного века я не испытывал. Слишком много эпатажа... И потом, многое зависит от того, когда читаешь. Ведь поэзия — впечатление. Впечатление конкретного человека в конкретный период времени. Ветер подул — листва зашумела... Это относится равным образом и к поэту, и к тому, кто читает его стихи. И, кстати, не только стихи. Сербский писатель Милорад Павич сказал, что читать книгу нужно, как минимум, дважды: первый раз, когда ты моложе героя, а второй — когда старше. И действительно, можно ли понять Каренина или Левина в шестнадцать лет?

Л. КОВАЛЕНКО: Вы много можете назвать книг, которые Вам хотелось бы перечитывать?

Д. МИЗГУЛИН: Много, даже перечислять не стану. В основном, конечно, классика. Мне в этом смысле повезло, потому что, кроме обязательного школьного чтения, была еще учеба в Литинституте, куда я пришел уже зрелым человеком, и многое просто «по программе» пришлось перечитать. Да что учеба, я не так давно читал в очередной раз «Евгения Онегина» и подумал, что вот мы говорим: «Пушкин — наше все», а много ли людей хоть раз открыли пушкинский томик со школьных времен?..
Пытаюсь, конечно, следить и за современной литературой, однако выделить как открытие для себя никого не могу.
О вкусах не спорят, но так называемая ассоциативная проза мне не близка — из нее ушел сюжет, а с ним и образ... Иной раз крамольная мысль в голову приходит: русская литература настолько богата, что можно бы уже ничего нового не писать — переиздавать классику и жить, как рантье, на проценты. Это, конечно, шутка, литературный процесс прерываться не должен, тем не менее эксперимент должен быть освящен мыслью, чувством. Только тогда будет движение вперед. И надо владеть, как говорят, ремеслом. Возьмите того же Сальвадора Дали со всем его сюрреалистическим эпатажем. Он был, прежде всего, превосходным художником, блистательно владевшим техникой и рисунка, и живописи. И его картины — нравятся они или нет — не оставляют сомнений в его таланте и профессионализме. А когда неумелую и бездарную мазню выдают за нечто концептуальное, это мне просто неинтересно. И ведь это не только в живописи, а и в литературе, кино, музыке — вываливают на публику «мусорную кучу», мол, разбирайтесь... Начинаешь разбираться, и что-то нет в этой куче алмазного зерна.

Л. КОВАЛЕНКО: Дмитрий Александрович, даже не зная Вашего «послужного списка», в Вас легко распознать питерца — есть на тех, кто хотя бы несколько лет прожил в этом городе, особый отпечаток. И особенно ощущается он в Ваших стихах. Только об этом городе можно было написать: «недовольно гаснут фонари»... Наверное, лишне спрашивать, любите ли Вы Петербург. И как Вам живется вдали от него, в таком небольшом городке, как Ханты-Мансийск?

Д. МИЗГУЛИН: Даже и скрывать не стану — Петербург — любимый город. Хотя приехал я семнадцати лет отроду, а до того жил в Мурманске, где и родился, и учился. Но ностальгии, страданий каких-то от разлуки с Питером не испытываю. Потому что люблю и тот город, где сейчас живу. Начиная уже с того, что большую часть жизни мы отдаем работе — в столице ты живешь или в глубинке. А работать мне очень интересно, и результаты радуют. В бытовом смысле Ханты-Мансийск — город очень комфортный, приятный. Чистый воздух, красивая природа, немножко экзотики... А трассу нашу видели биатлонную? Но самое главное — здесь есть то, чего во многих других местах сегодня, к сожалению, не сыщешь, — динамика. И производственная, и жизненная.
Город-то у нас молодой во всех смыслах, средний возраст населения в округе — около тридцати лет. И демографическую проблему мы здесь решаем успешно, занимая в стране третье место по рождаемости. Словом, очень динамичный край, с большими возможностями, с хорошими перспективами. Здесь можно многое сделать, работать в полную силу. Так что скучать некогда.

Л. КОВАЛЕНКО: Хочу вернуться к началу нашей беседы и к Вашему давнему стихотворению, озаглавленному «Сожаление». Тогда Вы сетовали на то, что «приходится выбирать одну дорогу, когда бы хотелось пройти тремя». Но получилось так, что Вы и идете, по сути, тремя дорогами, слив их в одну. Бизнес, власть, поэзия — все это как-то умещается в Вашей жизни, а главное — в душе. Можно ли сделать из этого вывод, что юношеские сожаления Вас больше не посещают?

Д. МИЗГУЛИН: Я просто живу... Что такое творчество? Дал тебе Господь голос — говори. Так же и со всем остальным. Если я могу что-то для этой жизни делать — во власти ли, в бизнесе ли, значит, должен делать. Что касается моей депутатской работы, то она — естественное продолжение банковской, потому что в моем ведении комиссия по бюджету. И, думаю, мне, профессионалу, проще, нежели кому-то другому, разбираться в этих проблемах.
Насчет сожалений — трудно сказать. Наверное, иногда хочется иметь чуть больше свободного времени. Ведь любому человеку нужны минуты когда он остается наедине с собой. Посиди, помолись, подумай, зачем и как ты живешь... Но, вообще, я люблю жить в ладу с собой. Пока это удается.

Диалог III: «Перекресток Дмитрия Мизгулина». Беседу вела Л. Коваленко

На писательских дачах 19 сентября в 17-й раз вручили премию «Молодой Петербург»

ИТОГИ XIV МЕЖДУНАРОДНОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ТЮТЧЕВСКОГО КОНКУРСА "МЫСЛЯЩИЙ ТРОСТНИК"

Двадцатый раз - навстречу дню

Произведение дня

Баллада о старой лестнице...

Письма читателей

Отзыв о стихах Д. Мизгулина Татьяны Валерьевны Тануляк...