Дмитрий Мизгулин. Творчество - Диалог VI: «Как чувствую, так и определяю...» Беседу вела И. Рябий

И. РЯБИЙ: Дмитрий Александрович, с Вами я, как и многие читатели, была знакома заочно — по Вашим произведениям, однако по большей части в нашем округе Вас знают как депутата окружной думы, как главу Ханты-Мансийского банка. Кем больше Вы сами себя ощущаете, что в Вас самом одерживает верх — гармония или алгебра?

Д. МИЗГУЛИН: Банковское дело после поэзии — моя вторая профессия. После службы в армии в должности начальника финансов воинской части Краснознаменного Закавказского военного округа в 1984–1986 годах я продолжил трудиться на предприятиях оборонного комплекса. Это были режимные, засекреченные объекты, так называемые номерные «почтовые ящики». Проработал я там до 1991 года и прошел путь от экономиста до начальника отдела крупнейшего научно-производственного объединения в стране, занимавшегося изготовлением средств спецсвязи. А ушел я оттуда, когда в стране началось разрушение военно-промышленного комплекса — и конверсия перешла в конвульсию. Однако я через некоторое время вновь вернулся к банковской деятельности. Поначалу трудился в государственной банковской сфере, затем в «Инкасбанке». Часто приходилось ездить в командировки в филиалы, которые были разбросаны по всей России — от Балтики до Тихого океана. Бывал по делам службы и в Югре. И поэтому, когда Александр Васильевич Филипенко, губернатор Ханты-Мансийского автономного округа, предложил возглавить региональный банк, я согласился. И вот с сентября 2001 года руковожу ОАО «Ханты-Мансийский банк». Но все это не означает того, что финансовая деятельность мешает моему литературному труду. Ведь я писал всегда, при любых обстоятельствах.
У меня был друг — Петр Кириченко, талантливый русский писатель. К сожалению, его уже нет с нами. Познакомились мы с ним зимой 1982-го. Петр Васильевич был пятнадцатью годами старше меня. У него уже к тому времени издано было две книги, а у меня всего-то несколько публикаций. Но он, настраивая меня на творческий лад, часто говорил: «Пиши. Наступит время, к тебе придут и скажут: "Дай стихи!", а у тебя ничего не будет». И я по его совету стараюсь писать. Не всегда, правда, получается...

И. РЯБИЙ: Вспоминаю Вашу публицистику — слово о друге «Как провожают самолеты». Там Петр Кириченко — Ваш герой, кстати, советовал еще себя беречь...

Д. МИЗГУЛИН: Спортом увлекался еще школьником. Студентом выступал на всесоюзных соревнованиях. Поэтому если понимать в физическом смысле — себя беречь, то стараюсь регулярно ходить в бассейн, бывать в тренажерном зале... Бывает, что и во время этих спортивных занятий или на улице мне приходят в голову поэтические образы, я записываю строчки — и через неделю возвращаюсь к ним, шлифую: так появляются на свет у меня стихи. Поэзия, как составная часть творчества, — беспокойное дело. Все никак не получается осторожно жить...

И. РЯБИЙ: Да уж. Поэты болезненно воспринимают и собственное несовершенство, и несовершенство мира. Не потому ли в поэзии 2000-х годов появилось так много иронии.

Д. МИЗГУЛИН: Меня возмущает в современном обществе утрата нравственности. Все делается для того, чтобы народ морально и духовно погибал. Передо мной постоянно возникает образ человека в клетке зоопарка, которого кормят искусственной жвачкой, лишив настоящей пищи и свободы, а потом — придет время — и выкинут в природу, где он, неподготовленный, просто сгинет. Вот чего я очень боюсь в нашей жизни, о чем тревожусь!
На мой взгляд, определенный элемент катастрофичности мышления у каждого здравомыслящего человека сегодня присутствует, поскольку при внешнем благополучии продолжается разрушение нашего государства изнутри. Поэтому нельзя нормальному человеку оставаться равнодушным, когда, при внешней благопристойности и благовидности, при помощи высокой риторики по телевидению и в печати этот процесс, начатый в 1990-е годы, продолжается. Телевидение немало здесь «потрудилось»: ощущение такое, что под его регулярным воздействием люди становятся все тупее и тупее. Раньше были передачи, где ведущие задавали вопросы без всяких подсказок, ценя наш интеллект. Но тогда мы были самой читающей страной в мире! Знали «Слово о полку Игореве». Замечательные книги Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Льва Толстого, Достоевского и Чехова действительно читали и ценили. Во многом благодаря им мы пришли в жизнь подготовленными. Теперь иное дело. Возьмите нынешнее шоу «Как заработать миллион».

И. РЯБИЙ: У меня лично складывается ощущение того, что передачи подобного типа — просто западная экспертиза нынешнего состояния российского интеллекта!

Д. МИЗГУЛИН: Да! Теперь уже из нескольких вариантов ответа надо выбрать один правильный. Люди старшего поколения с этим заданием еще справляются. И сразу видно, что была основательная учебная подготовка. Тогда идеологически было заложено уважительное отношение к знаниям, учителю. Да и нашему поколению школьные годы дали много полезного. Культура действительно впитывалась с детства... А как быть нынешнему молодому человеку в данной ситуации, который вообще ничего хорошего в этом смысле не видел?

И. РЯБИЙ: Только одно — угадывать правильный ответ... Ведь для него теперь духовным светом стало все, что на телеэкране.

Д. МИЗГУЛИН: Тут-то и надвигается настоящая духовная катастрофа... Раньше мы все смотрели на Запад, видя там только яркое и блестящее. Свои этикетки на товарах нам не нравились, казались блеклыми, некрасивыми. Если образно говорить, например, об отечественных напитках, из-за этой бледности оформления бутылок и содержимое казалось нам некачественным. А теперь из-за заграницы к нам привозят продукцию с красочными наклейками, а содержимое — отрава.

И. РЯБИЙ: Это касается, прежде всего, западной идеологии, которая правдами и неправдами проникает в нашу официальную...

Д. МИЗГУЛИН: Да! И эту идеологию, к сожалению, нам проталкивают как идею государственного строительства.

И. РЯБИЙ: Однако не все так просто. Поэтому не могу не поинтересоваться следующим. У Вас, с промежутком в четыре года, еще в 1980-ые, когда Вам не исполнилось и тридцати, появляются два стихотворения о встречах. Сначала — Петра Вяземского с Жоржем Дантесом, а затем Ивана Бунина с Федором Раскольниковым. Почему именно их местом был Париж, не спрашиваю: таковы исторические обстоятельства. Но почему Вы, придерживаясь правил христианской морали, осуждаете Вяземского за то, что тот подал руку Дантесу, и радуетесь тому, что Бунин не ответил рукопожатием на протянутую руку бывшего комиссара?

Д. МИЗГУЛИН: В основе стихотворений «Встреча» и «Федор Раскольников в Париже» положены реальные факты. Я считаю, что такие поступки просто нельзя прощать. Дантес убил человека — гордость страны, его приютившей... Как можно было потом убийце спокойно ходить по земле? Это даже непостижимо: кому пожимает руку Вяземский? — Убийце его лучшего друга Пушкина! Пушкина, которого не уберегли. Не уберегли — наше все... В итоге эта непринципиальность и нас сгубила, породила раскольниковых с их братишками. Отсюда начиналось наше моральное вырождение. Бунин — последний писатель- хранитель высокой дворянской культуры — хорошо понимал, к чему привели потом Россию наводнившие ее легионы раскольниковых и пришлых дантесов. Поэтому для меня неприятие поступка Вяземского имеет принципиальное значение.

И. РЯБИЙ: Но ведь были у нас замечательные личности. На них держалась Россия — и сейчас еще держится.

Д. МИЗГУЛИН: Да, например, Вадим Козин — популярнейший певец нашей страны! На эстраду пришел еще в двадцатые годы... Исполнял цыганские песни и романсы, произведения русских композиторов, свои сочинения. В сталинские времена его посадили, отправили в Магадан. Потом реабилитировали: свобода, катись на все четыре стороны, а он решил там остаться. Остался и жил... Занимался творчеством. Ездил, давая концерты вплоть до Якутии, в том числе и юбилейные, когда исполнилось шестьдесят, семьдесят, семьдесят пять... восемьдесят лет! Его ценили на Севере.
Я там был, когда открывал магаданский филиал «Инкасбанка». Посетил его музей-квартиру — крохотную хрущевку. В ней он жил долгие годы еще до знакомства с последней женой. Я разговаривал с ней, она приехала из Казахстана. Бывают же люди в хорошем смысле слова сумасшедшие... Так и она была помешана на его творчестве: разыскивала пластинки с записями, ставшие раритетными. Огорчилась, когда прочла в музыкальной энциклопедии, что Вадим Козин такого-то года рождения, выдающийся советский певец, замечательный исполнитель романсов, погиб, замученный в застенках сталинских лагерей. А тут, по-моему, за несколько лет до его восьмидесятипятилетия газета «Комсомольская правда» поместила статью о певце. И вот эта горячая поклонница замечательного тенора России едет в Магадан и обнаруживает его в каморке: он не просто существует все эти годы — творит! — пишет музыку...
Жил он тогда как раз напротив магаданского драматического театра. Так эта женщина его откопала, добилась для него более достойного жилья с холлом и местом для фортепиано, которое в старой квартире занимало всю площадь. Был он уже в преклонном возрасте, нуждался в помощи.
И вот наступил 1993 год — эстрадная мафия, что у нас всегда на плаву, решила отметить его девяностолетие. Чего я ненавижу в западнической манере, так это делание собственного «промоушена» на беде другого человека! На сцене магаданского театра, еще сталинской постройки, с массивными колоннами, в стиле советского классицизма, «где толстозадые фигуры украсили лепной фасад», поставили огромный трон, развесили звезды, приготовились созерцать фейерверки и с нетерпением ожидали юбиляра. Его уже помыли, побрили перед выходом, а он остановился на пороге своего дома, потом вернулся, сел за стол, выпил стакан водки, пошамкал да и говорит: «А ну их — не пойду... Не хочу!!!» К нему прибегали эстрадные знаменитости, уговаривали, убеждали, молили: зал собран — зал! А он — ни в какую! И всем понаехавшим эстрадникам, вместо ожидаемого пиара за чужой счет, пришлось отдуваться перед зрителями за Вадима Александровича Козина. Вот, масштабнейший был человек! И он жил! Жил! В нашей литературе, в нашей культуре есть люди, которые легко уходят в затвор, потому что им интереснее оставаться наедине с собой. Они знают себе цену и цену этому шуму, что называют успехом, славой... Ведь мог же Козин вернуться в московскую тусовку еще лет за тридцать пять до этого?

И. РЯБИЙ: Мог.

Д. МИЗГУЛИН: Но не вернулся! Меня поразил этот случай в Магадане...

И. РЯБИЙ: Ну а Вы-то сами, Дмитрий Александрович, смогли бы так поступить?

Д. МИЗГУЛИН: Да, наверное... Я скажу вам честно: никогда не любил участвовать в литературных тусовках: отнимают много времени и сил. Хватает различных других общественных обязанностей кроме основной работы. Считаю, что если есть у нас еще время, то надо писать... Ведь после останется только то, что написал — и даже не то, что рассказал или подумал. Всегда нужно помнить: когда Господь призовет тебя, Он в первую очередь спросит: «Я дал тебе талант, а что ты сделал?» Поэтому надо хоть рассказом, хоть стихотворением, хоть строчкой перед Ним оправдаться. Федор Иванович Тютчев правильно сказал: нам не дано предугадать, как наше слово отзовется...

И. РЯБИЙ: Многие живущие здесь поэты пишут о родном крае, Югре... Дмитрий Александрович, Вас греет эта тема?

Д. МИЗГУЛИН: Конечно, этот суровый край меня согревает. Но хочу сразу заметить, что надо стараться не воспевать внешний мир, а четко следить за движениями собственной души, прислушиваться к самому себе. И тогда, если внимательно слушаешь, пропускаешь эту тему через себя, то и получишь в итоге то искреннее, свойственное только тебе как писателю. Это ничего, что твое произведение кому-то непонятно. У художника должна быть всегда какая-то недосказанность, своя тайна...
Здесь в Ханты-Мансийске появилась у меня одна из главных поэтических книг — «Две реки». Две реки — ведь это образ слияния, в том числе и наших сибирских рек — Иртыша и Оби. В одном из стихотворений 2004 года «Вагончики. Сарайчики. Балки...» в финале тоже возникает образ-символ могучей сибирской реки, «что подо льдом течет, изнемогая». Ханты-Мансийску посвящено стихотворение 2002 года «С зимой, похоже, все в порядке...», оно тоже о наших российских проблемах.

И. РЯБИЙ: Дмитрий Александрович, перед нашей беседой я просмотрела большинство литературно-критических отзывов о Ваших произведениях. Практически все критики отмечают, что Ваше художественное слово — публицистическое и поэтическое — обращено к отечественной традиции и не принимает ни модных форм, ни западных идей. Так, в предисловии к «Избранным сочинениям» 2006 года поэт и критик, член Союза писателей России Наталья Стручкова, в частности, отмечает: «Дмитрий Мизгулин продолжает лучшие традиции русской литературы — классическую линию. Это не означает упрощенного подхода к языку, но подразумевает природную языковую глубину». Кто стал Вашим учителем по большому счету?

Д. МИЗГУЛИН: Считаю, что западники, в отличие от славянофилов, кроме пустых разговоров, не дали ничего, поэтому я люблю поэтов и публицистов-государственников, личностей славянофильской направленности в нашей словесности — Федора Тютчева, Юрия Самарина, Алексея Хомякова. Они знали в совершенстве русский язык, отечественную историю, которую нельзя отделить от православия.

И. РЯБИЙ: Не от этой ли увлеченности проснулся интерес к литературе?

Д. МИЗГУЛИН: Вы правы. Прозу стал писать с детства. Начал с самого серьезного жанра — исторических романов. Первый из них — о французской революции — был написан на двенадцати общих тетрадях в клетку, по 48 листов, в мягкой обложке. О восстании Болотникова я уже писал в трехкопеечных тетрадках. Но, к сожалению, все сгорело дотла. Меня все время тянуло к истории, ее философскому осмыслению, и публицистике.

И. РЯБИЙ: А что подвигло писать Вас об Алексее Хомякове, заниматься славянофилами?

Д. МИЗГУЛИН: Литературный институт и подвигнул. Надо было читать много, знать русскую историю, культуру. А славянофилов я уважаю за их государственные интересы. Когда я учился в другом вузе в советское время, на очном отделении мы проходили такую науку, как кибернетика. На лекциях тогда нам говорили о том, что существуют интересы личности, существуют интересы коллектива, существуют интересы государства. Вот славянофилы, с точки зрения сегодняшнего менеджмента, были людьми, которые мыслили категориями личности, коллектива и государства — широко и масштабно, соображали, другими словами, где мы живем. Западные интересы — интересы личности, а не общества, и во многом зациклены только на обогащении. Там думают цифрами, например, отдайте какую-то сумму, скажем, на вспоможение рождаемости детей — и сразу же положение в стране изменится в лучшую сторону. Но только одними деньгами проблему рождаемости не решить.
Когда мне было под тридцать лет, я прочитал философские статьи Тютчева, затем, обучаясь заочно в литературном институте, прочитал Хомякова, изучил биографию Юрия Самарина. Они жили и действовали органично. А что касается их противников — западников, мысливших категориями отдельной личности, категориями свобод, категориями равенства, то они много думали, как сделать так, чтобы все жили счастливо, и додумались: нужно уничтожить всех инакомыслящих! Ведь все западники бредили идеями французской революции.

И. РЯБИЙ: А как же Вы пришли к православию? Ведь начинали-то свое творчество с романа о Великой французской революции?

Д. МИЗГУЛИН: Наверное, гены прежних поколений. У меня не было в семье верующих. Отца я потерял рано. Его детство было тяжелым. Когда началась война, моего деда призвали в армию, и отец в то грозовое время (жил он тогда с матерью в Поволжье) начал работать в колхозе с двенадцати лет. Получается, что, кроме работы, он ничего не видел.
Моя мама, я не сказал бы, что она была набожной, что воспитывалась в религиозных традициях. Нет, она выросла в семье рабочих. Время ее рождения — 1928 год — год наступления воинствующего безбожия в нашей стране. Но вот мать моего отца, моя бабушка, была из потомственной семьи священников. И мой прадед, и мой прапрадед, и мой прапрапрадед были священниками. Последний из нашего рода священник — это двоюродный брат моей прабабушки. Он закончил свое служение Богу за границей в середине 90-х годов прошлого века, в должности протодьякона в православной русской зарубежной церкви, что располагалась в пригороде Сиднея. В 2004 году я побывал в ней.

И. РЯБИЙ: Да, гены, но можно сказать, что Вы восприняли духовность нашей отечественной классики?

Д. МИЗГУЛИН: У нас великолепная литература — и проза, и поэзия, и публицистика. Считаю, что русская словесность внесла вклад, равный по духовной ценности древнегреческой философии. Я был в разных странах, заходил в книжные магазины и везде видел переведенные на другие языки книги Льва Толстого, Федора Достоевского, Антона Чехова. Русская литература по сравнению с любой другой, конечно, поучительна. У нас она — школа нравственности.

И. РЯБИЙ: А Пушкин?

Д. МИЗГУЛИН: Здесь разговор особый... Читая Пушкина, вырабатываешь в себе человека... Как можно быть воспитанным на его произведениях — и не быть христианином? Поэтому-то он — «наше всё»!
Когда большевики пришли к власти и отняли у народа Бога, то взамен выдали по тому сочинений Пушкина. До трагической даты — столетия со времени гибели на дуэли Александра Сергеевича — было недалеко... Желая привязать классика к своей идеологии, государство готовилось отметить эту скорбную дату большими изданиями пушкинских произведений. Наш мудрый народ их прочел — и вновь стал обретать в себе Господа. Ведь православные взгляды художника можно обнаружить везде — в лирике, эпосе, прозе, драматургии, публицистике...

И. РЯБИЙ: А Вы сами к какому роду литературы больше тяготеете? Только ли к одной поэзии?

Д. МИЗГУЛИН: Стихи осознанно начал писать с 1978 года, но всегда себя считал прозаиком. Проза просто довлеет надо мной. Поэзию всегда воспринимал как временное прибежище. Я всегда думал: вот сейчас побегаю на лыжах, времени мало, отзанимаюсь спортом и сяду за прозу... А затем — вот сейчас закончу институт, вот сейчас отслужу в армии... Ведь написать рассказ — это проблема времени: нужен день, два, три... Всерьез за прозу принялся тогда, когда понял, что никогда не соберусь, если не начну писать прямо сейчас. Это были 1988–1989 годы.

И. РЯБИЙ: Антуан де Сент-Экзюпери в «Маленьком принце» сказал примерно следующее: зорко только сердце, самого главного глазами не увидишь... А у Вас, кроме сердца, это главное воспринимают и зрение, и слух, оттого-то он и скорбный.

Д. МИЗГУЛИН: Так названа одна из моих книг. Вроде бы и строчка случайная... Почему скорбный слух? Да потому, что не слышим слова молитв, не обращаемся сами к себе... Есть (преимущественно в среде нашей интеллигенции) еще худшая беда: на православие смотрят как на модную тему для разговора. Получается в результате еще больший грех: подтаскиваем к себе молитву, а не поднимаемся к ней... А ведь каждый из нас — сосуд избранный Господа! А мы забыли и про это, и про заветы предков. Зато смотрим телевизор... А ведь есть икона, предохраняющая от искушения телевидением...
Не слышим мы, не понимаем главного... Отсюда — и скорбный слух.

И. РЯБИЙ: Дмитрий Александрович, получается, что скорбите Вы по всей нашей России?

Д. МИЗГУЛИН: Вопрос сложный. Любовь к Родине — эта целая наука: традиция, язык, религия, генетика — совокупность духовного и материального... всего не перечислишь, да этого и не надо. Разве можно объяснить логически, чем является для нас Россия? Главное, что Отчизна у каждого из нас в душе и сердце. Русский человек всегда славился своей отзывчивостью на чужое горе, будь это соседняя деревня или далекий Гондурас.
Стоит только вспомнить нашу братскую помощь социалистическим и развивающимся странам или вклад в победу на той войне, что стала для нас народной.
Что такое Россия значит для нас — наверное, не стоит задумываться. Вот ученые-католики стали с помощью науки доказывать существование Иисуса Христа. А тут не доказывать надо, а верить! Это мне напоминает случай с сельским батюшкой, который произошел тогда, когда полетел первый человек в космос. Пригласили священника в соответствующие органы и напутствовали: «Скажи на проповеди, что Гагарин летал, а Бога не видел». Батюшка исполнил все, как велели, а от себя лишь добавил: «...а Господь видел Гагарина и благословил его!» Не скажу, как я определяю Отечество, какими понятиями. КАК ЧУВСТВУЮ, ТАК И ОПРЕДЕЛЯЮ. Читайте — и узнаете.

И. РЯБИЙ: Удачи Вам, Дмитрий Александрович, во всех Ваших добрых начинаниях!

Д. МИЗГУЛИН: Спасибо!

Диалог VI: «Как чувствую, так и определяю...» Беседу вела И. Рябий

На писательских дачах 19 сентября в 17-й раз вручили премию «Молодой Петербург»

ИТОГИ XIV МЕЖДУНАРОДНОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ТЮТЧЕВСКОГО КОНКУРСА "МЫСЛЯЩИЙ ТРОСТНИК"

Двадцатый раз - навстречу дню

Произведение дня

Баллада о старой лестнице...

Письма читателей

Отзыв о стихах Д. Мизгулина Татьяны Валерьевны Тануляк...