Main menu

Можно ли сказать, что советская литература как явление прекратила свое существование вместе с прекращением такого широкого понятия, как «советский»? Нет уже советского государства, нет советской власти и советского народа...
Советская литература родилась в 1917 году?
А может быть, намного раньше, когда под пером неистового неврастеника Радищева родилась первая поистине советская книга?
Л.Н. Толстой, отчеркнув в энциклопедическом словаре классическое определение марксизма: «Бытие определяет сознание», невольно определил кредо новой литературы. Именно это — бытие определяет... Не дух святой, не «божественный глагол», а бытие.
Не случайно Толстой превыше прочих ставил Решетникова да Левитова. Очень советские.
А впрочем, только ли они?
За Толстым последовал «серебряный век». Пустота, отрешенность, неврастения, не «божественный глагол», а нечто сатанинское звучало и у Бальмонта, и у Клюева.
Знаток европейской истории и культуры Бальмонт со свойственной ему патетикой восклицал:
Я хочу горящих зданий!
Я хочу кричащих бурь!..
Я хочу иных бряцаний
Для моих иных пиров,
Я хочу кинжальных слов
И предсмертных восклицаний!..

Загорелись здания, забряцало оружие, раздались даже не восклицания, а вопли. И на кого обижался Константин Дмитриевич впоследствии?
На темного и забитого русского мужика?
На митингах, организованных РСДРП, гремели «апостольские» речи «патриархального» Клюева, изнывавшего в ожидании прихода героев завтрашнего дня:
Родина, кровью облитая,
Ждет вас, как светлого дня,
Тьмой кромешной сокрытая,
Ждет не дождется — огня!
Этот огонь очистительный
Факел свободы зажжет...

Настал светлый день. Но загорелся не факел свободы, а костер инквизиции. В этом отношении даже более уважительна позиция Горького или Маяковского, поставивших свое творчество на службу РСДРП. «У нас один вожатый — РСДРП», — искренне говорили они, и за это их можно уважать. Ведали, что творили.
Но и получили по заслугам.
Советская литература — литература факта. Может быть, и истинного. Но сама истина не есть еще проявление духовности.
В советской литературе нет духа.
Может быть оппозиция режиму, протест, но всё — на уровне быта.
Можно сколь угодно превозносить Зощенко или Хармса. Кто говорит, что они не гениальны?! Но очень по-советски.
Абсурдный во многом апофеоз столетия со дня смерти Пушкина в СССР вызвал у многих протест. Были статьи в прессе русского Зарубежья, например, Струве, Зеньковского и других. Это был «божественный глагол». Своеобразным «протестом» оправдывают Хармса, написавшего: «Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться... у Пушкина было четыре сына, и все идиоты. Один даже не умел сидеть на стуле и все время падал...»
Пошло и глупо. Но очень по-советски. Так что Хармс пусть и гениальный, но очень советский писатель.
Ни Бунин, ни Шмелев, ни Зайцев не смогли бы существовать в Советской России. Ушла в небытие плеяда крестьянских поэтов.
Тихо угас Блок, предрешивший:
Но если лик свободы явлен,
То прежде явлен лик змеи,
И ни один сустав не сдавлен
Блестящих колец чешуи...

А вот А.Н. Толстой вернулся. И написал роман «Хлеб». Он был вполне советским, даже графом он был советским.
«Прорыв» шестидесятых, особенно в поэзии, был просто классически советским: «Партия сказала: "Надо!"» — и поэты загремели на эстрадных подмостках: «Есть!» Пресса и поэзия!
А впрочем, были уже и Надсон, и Некрасов, последний слыл азартным игроком, обобрал Огарева, в лисьей шубе ходил, даже хоронить завещал — на Новодевичьем.
А в нынешние дни — сначала гимны Сталину, потом — про футболистов и строителей Братской ГЭС, потом — на трибуны съездов и, наконец, апофеоз творчества — Самый Главный Советский Писатель. Генеральный секретарь. За неделю до распада партии. Очень по-советски.
Подавала надежду «деревенская проза». Русская проза. И что сталось ныне? Опять — пресса. Пусть даже созидательная, искренняя, мудрая. А далее? Один — в Президентский Совет, другой — в ЦК КПСС, третий в Рим письмо подмахнуть...
На Государственную — Нобелевскую.
На Героя Социалистического Труда — Орден Почетного Легиона... Любоваться надо на золотую рыбку, а не просить у нее. Остались ныне у разбитого корыта.
В советской литературе нет тайны слова. Слово в советской литературе — средство коммуникации. И не более того. Она деградирует вместе с теми, с кем она общается.
Первый шаг неизбежен — превращение советской литературы в прессу. Что печатают журналы? Что издается в издательствах? Слава Богу, за столетия существования русской литературы написано столько, что можно черпать до бесконечности.
Кого ни возьми — Лескова или Бунина, Блока или Есенина — всё еще есть не изданное.
Даже не полностью опубликованная, издерганная многоточиями и «выбранными» местами литература русского Зарубежья показала полное бессилие и несостоятельность сегодняшних корифеев.
А те продолжают ругать проклятое прошлое, не понимая, что умолчанием своим это самое недавнее прошлое и создало их, борцов, — как одного, так и другого лагеря, — разыгрывающих потешные бои в угоду своим хозяевам.
Глупость в данном случае не может служить оправданием. Влияние литературы на массы оказалось таким же блефом, как и мнимое могущество КПСС.
У нас была самая читающая в мире страна. Но читали в основном юмористов да сатириков на последней странице «Литературной газеты».
Жванецкого знают все. Кто-то сказал: Гоголь наших дней. Это неверно. Спросите, что написал Гоголь, никто толком не скажет. Чехов тоже писал юмористические рассказы. Но Аверченко далеко до Чехова. А Жванецкий и Аверченко — все равно что Моцарт и Алла Пугачева. Но по-советски такое сравнение возможно. В смысле равенства.
Считал же гениальный Мейерхольд, что Маяковский мог бы писать, как Пушкин. Но не захотел, написал лучше.
И действительно, что там Пушкин — четыре сына, и все дебилы. Поэтому надо было восстановить Д. Хармса в рядах Союза советских писателей. Это — справедливо. И очень по-советски.
Самая читающая в мире страна поперла в видеосалоны. Оказывается, ей не нужен Пушкин. И — о ужас! — Тютчев тоже не нужен. А ведь когда-то в СССР почти каждый рабочий, колхозник или инженер приходил домой после трудового рабочего дня и хватал с полки томик Александра Сергеевича.
Ведь даже Ленин — с детства помним — чуть что не так, сразу читать «Войну и мир», сцену охоты.
«Тьмы низких истин нам дороже...» — отметил поэт. А Маяковский все одно лучше написал. И представить страшно, а ведь мог как Пушкин...
Залыгин, переживая, как-то сказал: пожалуй, скоро художественная литература будет никому не нужна.
Это не совсем так. Советская литература действительно никому не нужна уже сегодня. Никому не нужны многотысячные тиражи нудных певцов трудовых будней рабочего класса и трубадуров успешного развития нового социалистического характера. Она уже умирает, и видные представители течений как правых, так и левых, агонизируя и подчас не понимая происходящего, ведут еще вялые арьергардные бои.
А русская литература будет жить. Будет жить и русское слово. Оно будет тихим и проникновенным. Оно будет для немногих.
Мы дойдем до полного разложения, до полного упадка. Мы дойдем до завершения новой смуты — до войны, до братоубийства, до холода и разрухи. Это неизбежно.
А дальше — все повторяется опять.
«Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

1992

Print Friendly, PDF & Email

Песни на стихи Дмитрия Мизгулина